Скопа Московская - Борис Владимирович Сапожников

я кое-что понимал, всё-таки в своём времени жил и доступ к информации имел. Зачем читал о таком — не спрашивайте, просто из досужего интереса, да ещё у меня в юности друзья-врачи были. А когда вам лет по девятнадцать-двадцать некоторые темы весьма забавно обсуждать с сугубо мужской компании да ещё и под пиво.

— С дитём неладно? — спросил я, стараясь не выдать даже тех малых знаний, которыми обладал. Мало ли что мать подумает.

— Ладно, — ответил она, — да только сильно неможется. Встанет, как тебя увидит, да только нельзя ей. Опасно это и для неё сейчас и для дитя, что под сердцем носит. Пускай полежит пока, а как лучше ей станет, сама к тебе спустится. Ты же покуда поешь с дороги. В стане-то да и на войне, разве еда. Отвык, поди, от нормальной-то.

Тут мама как всегда была права. Нормально я не питался уже несколько месяцев, собственно, с тех пор, как покинул дом, отправившись в Можайский лагерь. И теперь накинулся на принесённые прямо в мои покои блюда с прямо-таки волчьим аппетитов, хотя вроде и не особо голоден был.

Давно не доводилось мне едать так, чтобы можно было на лавку откинуться да пояс распустить. Так и сидел я, приходя в себя. Александра всё не шла, и я отправил человека за цирюльником. Надо привести себя в порядок, и для супруги, и для будущего визита к царю.

Тот первым делом уничтожил всю растительность у меня на лице, гладко выбрил его, а после по моему приказу остриг волосы как можно короче, как я привык. Голова и лицо с непривычки мёрзли на улице, когда я вышел прогуляться на двор. Но в походе нормального цирюльника не отыскать было, брил и стриг меня Зенбулатов, который несмотря на всю свою ловкость в обращении с остро заточенной сталью, скорее горло мог перехватить так, чтобы человек этого и не заметил, а вот с бритьём справлялся куда хуже. Потому и ходил я или с длинной щетиной, почти бородой, или же изрезанный весь, словно с ежом целовался. Так что теперь было приятно ощущать гладкую кожу на лице и коротко остриженные волосы.

Зенбулатов с дворянами, сопровождавшими меня, сидел на дворе. Тут же собирались и почти все дворовые люди, свободные или попросту отлынивающие от дел. Татарин прихлёбывал из большой кружки и рассказывал всякое о войне. Сбивался с пятого на десятое, с Клушина перескакивал к Дорогобужу, а оттуда под Смоленск и обратно к Клушину. Но дворовые и те несколько дворян, что я оставил в своей столичной усадьбе, слушали его как заворожённые. Я не стал смущать их своим присутствием и ушёл скучать к себе.

Вот только скучать мне не пришлось. В покоях меня уже дожидались Александра с мамой моей. Я едва не упал перед супругой на колени, едва не принялся целовать ей руки. Слова нам были просто не нужны. Несмотря на широкий сарафан, скрывающий фигуру, я всё понял с первого взгляда. Правду сказал мне Делагарди, хотя что там, мама не далее чем пару часов назад подтвердила его слова. Но всё равно, окончательно я поверил лишь когда увидел своими глазами.

Подавив желание броситься к Александре, обнять, прижать к себе, подошёл осторожно и поцеловал в щёку столь целомудренно, будто мы впервые наедине оказались. Жена моя на миг согнулась, прижав руки к животу, и я тут же схватил её за плечи.

— Нет-нет, Скопушка, — успокоила она меня, — непоседлив сынок наш, толкается.

Она уже выпрямилась, и наши лица оказались неприлично близко. Я отступил на полшага, задав вопрос, который меня тогда интересовал больше всего:

— А почему малыш? — спросил я. — Почему не малышка?

— Да разве девочки такие бывают, — улыбнулась Александра. — Они в животе у матери трепака не пляшут.

Мы улыбнулись друг другу, и я понял, что теперь-то знаю, что такое настоящее счастье. Выглядит оно именно так, и никак иначе.

— Александра, идём уже, — с показной сварливостью произнесла мама. — Пора в горницу. Там оно спокойнее, и лучше будет и тебе и дитю.

— Мама, ты Александру заперла, наверное, как татя в тюрьму, — решился-таки возразить я. — Давай мы с ней хоть по гульбищу прогуляемся, а после я сам её в горницу отведу.

— А ну как дурно ей снова станет, — теперь уже сварливость в голосе матери была не показной и далеко не ласковой.

— На руках отнесу, — заверил её я, — силы хватит.

Спорить и дальше мама не стала. Понимала, не переупрямит меня, а терять лицо перед невесткой не хотела. Как бы ни были хороши между ними отношения, старшей женщиной в семье была именно мама и бессмысленный спор с сыном наносил слишком серьёзный урон её достоинству.

— Уйду в Покровскую обитель, — пробурчала она себе под нос, оставляя нас одних, — и сами справляйтесь, коли самые умные. Выросли, ишь.

Но в голосе её теперь снова сварливость стала показной, из-под неё ясно проглядывали ласка и уважение. И за это я матери тоже был безмерно благодарен.

— Надолго ли ты домой? — с надеждой спросила у меня Александра, когда мы вышли на широкое гульбище, опоясывающее главный терем моей усадьбы.

— Ежели Господь и царь дозволят, так завтра же, в первый день нового года в Можайск вернусь, — честно ответил я. — Не хочу оставлять тебя, Александра, да только не могу. Жигимонт с калужскими ворами сговорился и на Москву идёт в силах тяжких. Некому его кроме меня останавливать.

— Широки твои плечи, Скопушка, — с печальной лаской произнесла Александра, — крепки руки, да только всю Русь на них не вынесешь. Этак и надорваться можно.

Много я мог бы сказать Александре. Что время такое, что Русь врагами окружена со всех сторон, а стою я за царя, который на десять вёрст от Москвы ничего не контролирует. Что союзники у нас не особенно верные, и хотя друг мне Якоб Делагарди, а завтра, быть может, врагом станет. Что иные свои похуже самого злого ворога будут. Да только зачем ей говорить такое. И так беременность тяжело у неё идёт, может только хуже сделаться от таких-то слов.

— Не один я несу ту службу, — вместо этого ответил я, — тяжела она, да груз промеж собой делим. И у всех нас плечи широкие да руки крепкие. А стою я не только за царя и Отечество, но и за то, чтобы сынок наш, что под сердцем ты носишь, а он тебя пинает, не правил бы службу с малолетства, как я. За-ради него и тебя, Александра, сердце моё, взваливаю