Скопа Московская - Борис Владимирович Сапожников

игрой, реальную историю и настоящих людей никакому писателю не переплюнуть. То и дело я вспоминал словечко семибоярщина, вроде как сдавшая Москву полякам, вот только кто входил в неё, я не знал и память князя Скопина мне тут помочь никак не могла. Предателем и правда мог оказаться кто угодно.

Быть может, он не распустит войско. С уходом татар, которые и до того были не особенно надёжными союзниками, у царя Василия просто не осталось войска кроме моего. Вот только из-за этого он станет доверять мне ещё меньше. Почти уверен, убийство князя Скопина произошло если не с молчаливого согласия, то уж точно с ведома царя. Как бы ни ненавидел и ни боялся меня князь Дмитрий, а сам он такую подлость учинить не мог, нужно было заручиться хоть какой-то поддержкой от царственного брата. Поставить же войско в Коломенском, почти под самыми стенами Москвы царь мог посчитать слишком опасным для себя. Я ведь могу и войти в город, чтобы занять его. Оставшихся за стенами московских стрельцов да выборных дворян самого царя да брата его достанет лишь на оборону Кремля. И то ненадолго.

Я отчётливо понимал, что могу сам сесть на московский престол. Сил достанет. Вот только хочу ли? Нет, не хочу. Не хотел этого князь Скопин, не желаю и я. Мне бы с ролью воеводы разобраться, а уж страной править я попросту не готов. Я тут такого направлю, потомки за сто лет не расхлебают, наверное. Нет, даже думать об этом было неприятно и не хотелось совершенно.

А значит надо уговорить царя, и лучшей возможности чем новогодние праздники у меня не будет. Осталось только придумать как именно убедить его в моей верности, и вот тут-то не было совершенно никаких идей. И потому я для начала решил навестить маму с женой, тем более что новость, принесённая несколько недель назад Делагарди никак не укладывалась у меня в голове.

Я хотел своими глазами всё увидеть, услышать об этом от самой Александры, до этого как-то не мог поверить до конца. Не получалось просто, хоть ты тресни. В прежней жизни у меня не было ни жены ни детей, по крайней мере, я о детях ничего не знал, и потому мысль о том, что стану отцом, не желала укладываться голове. Наверное, до конца я в это поверю лишь взяв малыша или малышку на руки. Никак не раньше.

И всё равно я отчаянно хотел приехать в Москву, увидеть Александру и услышать от неё то, что говорил уже Делагарди. Генерал выдавал это за свои предположения, однако по тону я слышал, он уверен в своих словах, ничуть в них не сомневается. Но это ещё ничего не значит, даже в моё время мужчины в таких делах частенько понимали очень мало, а уж в семнадцатом веке так и подавно. Поэтому мне нужно подтверждение от самой Александры, ни от кого другого.

Меня отчаянно тяготило ожидание, ведь князь Иван чётко передал мне повеление царя. Я могу приехать в Москву не раньше кануна новогодия, и будет у меня времени с семьёй провести лишь несколько часов. Но и это роскошь, какую я не мог себе позволить в последнее время, благодаря постоянному наушничанью князя Дмитрия и его интригам. Чтобы хоть как-то унять это тяжкое чувство, я пропадал на плацу днями и ночами, глядя на то как шведские и немецкие офицеры вместе с воспитанными ими унтерами натаскивают всё больше пикинеров в мои пока ещё такие невеликие числом роты солдат нового строя. Именно они должны стать нашим козырем в последнем сражении с Жигимонтом и его воровскими союзниками, и от их тренировки и стойкости во многом будет зависеть исход этого сражения. И потому их гоняли с утра до позднего вечера, без пощады, доводя выполнение команд до автоматизма, чтобы в бою не думали о том с какой ноги пойти и как двигаться. С каждым днём у них получилось всё лучше, и вот уже в потешных баталиях с немецкими наёмниками, которые тоже были порой не прочь размяться, мои солдаты перестали проигрывать всех схватки. По крайней мере три из пяти-семи оставались за ними, что уже не так плохо.

О том же говорил мне и Таубе, уже вполне освоившийся в роли командира наёмников после гибели фон Тунбурга.

— Ваши солдаты всем хороши, — говорил он, наблюдая за очередной потешной баталией, где ровный квадрат его пикинеров никак не мог продавить моих солдат, — кроме одного. Необстрелянных слишком много. Выучить пикинера не штука, вот только после первого же сражения их окажется куда меньше.

И тут я с ним вынужден был согласиться, хотя и не стал говорить этого вслух.

Когда же август подошёл к концу, мы с князем Иваном отправились в Москву. Формально я не нарушал царёва приказа прибыть в канун праздника, вот только служба начнётся на закате и продлится до полуночи, а в столицу мы въехали сразу же как стрельцы отворили ворота и принялись растаскивать брёвна, которыми перегораживали на ночь улицы. С князем расстались почти сразу. Он отправился в Кремль, к братьям, докладывать о настроениях в Можайском стане и подготовке войска к смотру. Я же, само собой, прямиком на собственный двор, чтобы повидать мать с жену.

Времени было немного и я старался подгонять коня, несмотря на то, что местами стрельцы ещё не убрали проклятущие брёвна, а кое-где на улицах уже было довольно много народу. Дворяне, возглавляемые Зенбулатовым, поспешали за мной, так и ехала наша кавалькада через утреннюю Москву.

У ворот я спешился и буквально ворвался на свой двор, швырнув поводья Зенбулатову. Не до того мне сейчас было, чтобы о коне думать. Обиходят, никуда не денутся. Татарин, пускай и крещённый, а коня без опеки не оставит, кровь не даст. Ну а сам протопал через двор и просторные сени, прямиком к жене в горницу. И тут меня и остановили.

Я мог бы тогда смести с дороги кого угодно — сотню польских крылатых гусар, тысячу упорных немецких пехотинцев, татарскую орду с турецкими янычарами в придачу, но на пути у меня встала мама. И я остановился.

— Нельзя тебе к Александре, — заявила она, прежде чем поцеловать. — Неможется ей.

Князь Скопин был полным профаном в этой области, как, наверное, большая часть мужчин того века, включая многих врачей. Тогда всё, что касалось женщин и их здоровья, по крайней мере, на Руси, не выходило за пределы женских покоев и горниц. А вот