Библиотека литературы США - Уильям Брэдфорд

звали Кромвель, и он не раз побеждал в Вест-Индии испанцев. Послал его граф Уорик. На кораблях у него было около 80-ти бравых (но весьма буйных) моряков, которые, сойдя на берег, так упились, что словно бы обезумели; и хотя некоторых из них наказали и заперли, удерживать их удавалось с трудом; правда, под конец они несколько утихли. Здесь пробыли они месяц или недель 6, а после отправились в Массачусетс; за это время оставили они у здешних жителей немало денег, а еще больше (как я опасаюсь) греха, несмотря на бдительный над ними надзор, чтобы этого не допустить.

Произошло в то время одно печальное событие. Один удалец из числа моряков повздорил с другими. Капитан велел ему ссору прекратить; но он не слушал, осыпал капитана грубой бранью и наполовину выхватил из ножен шпагу, собираясь на него напасть; тот обхватил его, шпагу вырвал и дал затрещину; а он все хотел драться. Капитан, схватив шпагу в ножнах, ударил его рукояткою; но удар пришелся по голове, острым концом рукоятки пробило ему череп, и он спустя несколько дней скончался. Военный суд, однако, оправдал капитана. Моряк этот столь был драчлив, что капитан много раз вынужден был сажать его на цепь, чтобы оберечь товарищей его; это подтвердил экипаж, и на том дело кончилось.

Капитан Томас Кромвель из Массачусетского залива еще раз отправился в Вест-Индию, с многочисленным экипажем и припасами; пробыл там 3 года, много взял добычи, вернулся богачом в Массачусетс, но в то же лето там умер после падения с лошади, во время которого упал на рукоять шпаги своей и так себя повредил, что вскоре скончался; этому способствовали и недуги, вызвавшие у него лихорадку. Иные усмотрели в том божию десницу; моряк, о котором шла речь выше, умер от удара, нанесенного ему рукоятью шпаги; это же причинило смерть ему самому.

В тот год м-р Эдвард Уинслоу поехал в Англию, и вот почему: некоторые недовольные жители Массачусетса, чтобы смутить покой и добиться нововведений в управлении, возвели на нас много напраслины{114}, и намеревались в Англии жаловаться на нас парламенту. Жаловался и Сэмюел Гортон со своими ближними; чтобы защищать нас, выбрали мы м-ра Уинслоу, снабдив его для этого полномочиями и указаниями; наши надежды он оправдал и очистил нас от всякой вины или бесчестья, к стыду противников наших. Но вследствие больших перемен в государстве он там задержался долее, чем ожидали; а затем занял там другие должности и отсутствует вот уже 4 года; что большой причинило ущерб здешнему правительству, которого он не спросился, когда должности эти занял.

ANNO 1647. и ANNO 1648{115}.

БЕНДЖАМИН

ФРАНКЛИН

АВТОБИОГРАФИЯ

Перевод М. Лорие

Туайфорд, в доме епископа Сент-Асафского, 1771

Дорогой мой сын! Мне всегда нравилось узнавать любые, пусть самые незначительные истории о моих предках. Ты, возможно, помнишь, что, когда мы с тобой были в Англии, я собирал сведения среди еще оставшихся там родственников и даже предпринял для этой цели особую поездку. Предположив, что тебе будет столь же интересно узнать обстоятельства моей жизни, из коих многие тебе еще неизвестны, и предвкушая неделю ничем не нарушаемого досуга в нынешнем моем сельском уединении, сажусь записывать их для тебя. Есть у меня к тому и другие побуждения. Выбившись из бедности и безвестности, в которой я родился и рос, и достигнув в сем мире благосостояния и некоторой известности, притом что до сих пор жизнь моя протекала счастливо, я полагаю, что потомкам моим небезынтересно будет узнать, какими средствами я, милостью божией, этого достиг и, буде иные из этих средств покажутся им пригодными и для них, они пожелают последовать моему примеру.

Размышляя о своей так счастливо сложившейся жизни, я порой думаю, что, если б было мне предложено прожить эту жизнь заново, я бы не отказался, попросив лишь о льготе, которой пользуются писатели при подготовке второго издания, — исправить ошибки первого. Так и я мог бы не только исправить ошибки, но и заменить некоторые тягостные случаи и события другими, более благоприятными. Но даже если б было мне в том отказано, я все равно принял бы предложение. Поскольку, однако, трудно ожидать, что мне предложат еще раз прожить мою жизнь, самое лучшее будет эту жизнь вспомнить, а чтобы воспоминания оказались как можно более долговечными — записать их.

Кроме того, работа эта поможет мне удовлетворить свойственную старым людям склонность поговорить о себе, о своей деятельности в прошлом, и притом так, чтобы не надоесть другим, тем, кто из уважения к старости сочли бы своим долгом меня выслушивать; ведь записки каждый волен читать или не читать. И, наконец (в этом можно признаться, потому что, вздумай я это отрицать, мне никто не поверит), описав свою жизнь, я, возможно, в большой мере утолю собственное тщеславие. В самом деле, всякий раз, как я слышал или видел вступительные слова: «Могу сказать, не тщеславясь…» и т. д., за этим неизменно следовало что-нибудь тщеславное. Большинство из нас осуждают тщеславие в других, что не мешает им самим грешить этим свойством, я же, встречаясь с ним, отношусь к нему терпимо, будучи убежден, что оно часто идет на пользу и обладателю его, и тем, с кем он имеет дело; а посему ничего нелепого не было бы в том, если бы человек благодарил бога за свое тщеславие, как и за другие земные блага.

А раз уж речь зашла о благодарности богу, я хочу с величайшим смирением заявить, что упомянутым выше счастьем моей прошлой жизни я обязан его милостивому промыслу, указавшему мне, к каким средствам прибегать, и обеспечившему им успех. Веруя в это, я надеюсь, хоть и не осмеливаюсь полагать, что та же милость будет мне оказана и далее и либо счастье мое будет продлено, либо мне будут ниспосланы силы, дабы перенести самые тяжкие горести, какие могут постигнуть меня, как постигли других; ибо будущее ведомо только ему, в чьей власти благословить даже наши невзгоды.

Из заметок, которые некогда передал мне один мой дядя, как и я, прилежный собиратель семейных анекдотов, я почерпнул кое-какие подробности касательно до наших предков. Так, я узнал, что они прожили в одной и той же деревне, Эктоне в Нортгемптоншире, на собственном участке земли примерно в тридцать акров, не менее трехсот лет, а сколько сверх того — он не знал, быть может, с тех времен,