Том 11. Монти Бодкин и другие - Пэлем Вудхауз

— И вы не знаете, когда она вернется?

— Не имею ни малейшего понятия. Уехала и оставила меня развлекать этих Моллоев.

Монти не заметил, чтобы за исключением утреннего «Здрасьте» Лльюэлин развлекал своих гостей, но критиковать хозяина было не в его правилах.

— Кто они такие? — спросил Монти. — Где вы с ними познакомились?

— В Каннах, в казино… ах, да, Бодкин, я должен тебе тысячу фунтов! Прости, но в данный момент я не могу с тобой рассчитаться.

— Ничего страшного.

— Я даже не успел испробовать свою новую систему.

— Жаль.

— Не то слово! Кстати, ты не одолжишь мне еще сотни две?

— С удовольствием.

— Спасибо, Бодкин! Ты настоящий друг!

— То же самое я сказал вам, когда узнал, как вы обошлись с Баттервиком.

— Верно сказал. Значит, мы с тобой друзья, — произнес Лльюэлин, на которого уже оказывало эффект шампанское. — А знаешь, зачем мне две сотни? Они мне очень нужны. Ты помнишь этого типа в Меллингем-холле, который похож на обезьяну, с вросшим ногтем?

— Да, помню.

— Такой Эдер, мой слуга. Я намекнул ему, что не плохо бы подкрепиться, и он согласился мне помочь, но на коммерческой основе. Да, скажу вам, он крепкий калач! Позавчера мы ударили по рукам, и он принес мне батончик «Марс» за пять фунтов!

— Ужасно!

— Да, я очень удивился.

— Вымогательство, вот это что!

— Настоящий моралист так бы и сказал. С другой стороны, нельзя не уважать человека, который берет то, что само плывет в руки. Он бы далеко пошел в Голливуде.

Трезвенник Чизхолм вернулся вместе с Санди, опять отказался выпить и сослался на то, что его ждут друзья.

— Так вы здесь с друзьями?

— Не совсем, — загадочно ответил Чизхолм, и удалился.

— Наверное, общество трезвенников, — предположил Лльюэлин. — Их тянет друг к другу, Бодкин. Так ты с ним учился? Он не в моем вкусе. Не мой тип.

— Зато как танцует! — сказала Санди. — В жизни такого не встречала.

Монти снова ощутил то самое, что тогда, в «Баррибо», когда она сказала ему, что влюблена в какого-то типа. Ну что это? Никакого такта. Он танцевал с ней несколько раз, и ему не нравились ее нынешние восторги.

Однако он подавил досаду, напомнив себе с обычной честностью, что помолвлен и вряд ли может чего-то требовать от Санди. Сегодня она казалась особенно прелестной. Посетительницы «Креветки» были грубоваты и сильно накрашены. А Санди — простая и свежая, словно подснежник среди орхидей, подумал Монти. Шампанское будит в мужчине поэта.

Но рана от ее слов осталась. Страдая не хуже Гамлета, Монти хотел одного — уйти домой и лечь.

— Нам давно пора, — сказал он. Лльюэлин беззаботно усмехнулся.

— Бодкин ожидает налета полиции, — сказал он Санди. — Чепуха! Уж Отто Фланнери об этом побеспокоился. Подмазал здесь, подмазал там, и все в порядке. Когда я был молод, — начал Лльюэлин, переходя к автобиографии, — люди были злее, суше. У легавых была неприятная привычка, такая честность, что ли. Я часто попадал в облавы и часто платил наутро штраф. В конце концов я усвоил один простой урок, который надо бы ввести в школьную программу: как только врывается толпа с криками «Просим оставаться на своих местах!», надо первым делом встать и ненавязчиво пробраться в кухню. Там всегда есть черный ход, через который носят продукты. Потом — перемахнуть через забор, и ты в безопасности. Я всегда прибегал к такой тактике. Конечно, Отто умаслил местное гестапо, но на всякий случай я приглядел ту дверцу, откуда выносят еду, — кстати, очень хорошую. Надо написать Отто, что у него прекрасный шеф-повар. Дверь как раз у тебя за спиной, Бодкин, так что даже в самом худшем…

Конец его фразы остался потерянным для будущих поколений, так как именно в этот момент хлопанье пробок шампанского и музицирование Германа Цильха перекрыл зычный голос, напоминающий рык сержанта шотландских гвардейцев, обращающегося к новобранцам:

— Просим оставаться на своих местах!

Если верить предписаниям, изложенным в книге Фаулера,[117] словечко «пожалуйста» было бы весьма уместно, но говоривший сумел донести до аудитории свою мысль, а это — немало. Кроме Айвора Лльюэлина, Монти Бодкина и Александры Миллер, посетители замерли как вкопанные.

Когда Лльюэлин говорил о своем умении испаряться через черный ход, он не хвастался. Голос еще заканчивал слово «местах», а он уже был с другой стороны служебной двери. При своем жизненном опыте, он не испытывал необходимости дослушивать такие фразы. Как молодой человек на летающей трапеции,[118] он пронесся по воздуху. Монти и Санди устремились вслед за ним.

Проникли они именно на кухню, судя по запахам, шуму и белым колпакам. Повара не обращали на них никакого внимания, разве что взглянули искоса. Почти все они служили у Отто Фланнери еще тогда, когда заведение его называлось «Резвой козой» и даже «О-ля-ля», и рейды полиции были для них не в новость. Один человек в колпаке спросил у Монти, когда тот пролетал мимо: «Легавые, приятель?», и, в ответ на взволнованное «Да», заметил: «Что ж, бывает». Этим интерес работников кухни ограничился.

Как мистер Лльюэлин и предполагал, черный ход кухни вел на задний двор, забитый мусорными баками. Монти сел на ближайший из них и глубоко вздохнул. После духоты, царившей в «Креветке», местный воздух, на его взгляд, соперничал с лучшими морскими курортами. Монти сидел бы и дышал без конца, но Лльюэлин, человек действия, этого допустить не мог.

— Не пыхти ты, как дельфин на суше, — сурово сказал он. — Мы должны убраться отсюда до того, как они начнут все прочесывать. Ну-ка, помоги мне перебраться через забор.

Монти подсадил Лльюэлина, и тот уселся на заборе как Шалтай-Болтай. Несмотря на спешку, он не смог удержаться от замечаний в адрес Отто Фланнери.

— Не понимаю, — сказал он. — Просто не понимаю. Отто был умным, дельным человеком. И что же? Он не предпринял элементарных мер безопасности. Наверное, это все Глория. Она очень экономна. Я так и слышу: «Отто, зачем тебе тратить деньги? Ты и так совершенно выложился с этим клубом, а тут еще отстегивай целой ораве легавых, которые и так не мрут с голоду! Может, они никогда и не заглянут, вот и сиди тихо». И этот дурак позволил себя уговорить. Со мной она всегда была такая. Ворчала над каждым долларом, который я отдавал, чтобы поладить с нужными людьми. Помню, как-то раз…

В этот момент Лльюэлин внезапно потерял равновесие (не надо размахивать руками, когда говоришь о третьей жене) и упал с забора на улицу. Беспокойство компаньонов быстро рассеял бодрый голос, который объявил, что, за исключением небольшого синяка, все в порядке, и он ждет их в машине в соседнем переулке.

Когда Монти уже собирался помочь Санди взобраться на забор, он услышал шаги со стороны черного хода, и сердце его сделало такой прыжок, которым прославился Нижинский.[119] Случилось так, что это была его первая встреча с полицией, и он немного нервничал.

Каково же было его облегчение, когда в незнакомце он распознал старого доброго Чизера!

— Чизер! — радостно крикнул он.

— А, это ты, Бодкин. Так я и думал.

— Мы как раз собирались перебраться на ту сторону.

— И это я думал.

— Понаставили всяких заборов!

— Не без того.

— Господи, Чизер, как я тебе рад! Когда я услышал шаги, чуть в обморок не упал.

— Ты думал, это легавый?

— Да.

— А это он и есть.

Монти подумал, что шутка — не ахти какая, но из вежливости улыбнулся. Теперь, когда спешить некуда, ему захотелось поболтать.

— А ты в хорошей форме, Чизер.

— Спасибо.

— Немного поправился?

— На фунт, на два.

— Тебе идет.

— Спасибо.

— Что поделываешь?

— Да вот, служу в полиции.

— Что?!

— Рейды мы проводим в гражданской одежде. Ты арестован. Сюда, пожалуйста.

Монти, совершенно ошарашенный, пошел туда, куда указывал Чизер. Если старый добрый друг действительно из полиции, и если старый добрый дух школьного братства так мало значит для него, что он готов арестовать того, кто был с ним в одной команде по крикету, то делать нечего.

Санди, как свойственно всем женщинам, думала иначе. Она решила, что приглашение Чизера относится и к ней, но в отличие от Монти не собиралась безропотно подчиниться. Именно такие обстоятельства будят в девушках Жанну д'Арк или Боадицею.[120] Она оглядела мусорные бачки и, воспользовавшись тем, что Чизер стоял к ней спиной, ловким движением схватила один из них, а там — опрокинула его, как третья жена Лльюэлина опрокинула в свое время ведро воды, на голову ничего не подозревающего офицера.

Вряд ли можно было придумать что-то более действенное. Такое положение вещей не может длиться вечно, но на какое-то время констебль Чизхолм был выведен из строя. Санди мигом вспрыгнула на забор, к ней присоединился и Монти. Они спрыгнули на улицу и вихрем понеслись к машине.