Почему у Грузии получилось - Лариса Буракова

До сентября 2009 года сотрудничала с Международной финансовой корпорацией Всемирного банка (IFC) в качестве советника по юридическим вопросам, после чего вернулась на государственную службу в качестве заместителя главы Службы доходов Министерства финансов.

Лили Бегиашвили, заместитель министра по координации реформ в 2005 году, признается:

Я до сих пор очень болезненно вспоминаю, как мы упраздняли Департамент промышленности в составе нашего министерства. Там работали очень пожилые люди, академики. Как-то неловко было их увольнять. Но в действительно рыночной экономике совершенно непонятно, чем этот департамент должен заниматься.

После того как Бегиашвили стала заместителем министра сельского хозяйства, это учреждение тоже претерпело существенные изменения. В несколько этапов численность министерства сократилась в итоге в семь раз. Бегиашвили вспоминает:

Полстраны ненавидело лично меня за то, что вместо 4374 мы оставили в министерстве 600 человек. Были такие курьезы: например, за министерством числилось стадо овец. Причем если посмотреть на цифры, то их количество из года в год уменьшалось. Ну ладно, думаю, мало ли что бывает. Но я спрашиваю тех, кто был за это ответственен: «А куда вы шерсть деваете?» Они только посмотрели на меня круглыми глазами, даже ответить ничего не могли. Мало того, что у нас овцы не размножались, а вымирали, так они еще и лысыми были!

В тбилисской мэрии теперь 800 сотрудников, а не 2500, как это было до реформы. Министерство финансов за 2004–2005 годы уменьшило численность персонала с 5342 до 3673 человек. Министерство по защите окружающей среды и природных ресурсов сократилось с более чем 5000 человек до 1700. Только в одном лесном департаменте численность персонала уменьшилась с 1694 до 673 человек.

Кадровая чистка сама по себе вещь нейтральная, главное – правильно определить критерий, по которому она будет осуществляться. В случае, например, с дополнительными выплатами в виде академических стипендий для профессоров реформаторы хотели продолжить успешную политику обновления состава. Но со временем выяснилось, что изначально проблема была поставлена неверно, и желаемого результата полностью достичь не удалось. Вспоминает Вато Лежава:

«Мы хотели отправить на пенсию старых профессоров. Каха Бендукидзе, министр образования* и я думали, как это лучше сделать с общественной точки зрения. Думали в качестве компенсации назначить им пенсию чуть больше. Но мне это не нравилось, потому что вызывало бы эрозию государственных пенсий. Получается, мы собственноручно создали бы привилегии – сначала для академиков, потом для прокуроров, потом для военных – и вернулись бы к тому, что было. И я придумал назвать это академической стипендией, которую профессора будут получать в течение трех лет, если перестанут работать.

Моему отцу, например, пришлось уйти с работы именно таким образом, и только совсем недавно [весной 2009 года] он понял, что это был специальный трюк. Он возмущался: “Хочу видеть ту сволочь, которая все это придумала!” Я не признался.

Сейчас мы все это меняем обратно. По истечении первого трехлетнего срока мы возрастной барьер сняли. Я думаю, что эта реформа не была удачной. Правильнее было не ограничивать возраст, а вообще не признавать советское профессорство. Мы же вместо этого объявили, что степень кандидата наук приравнивается к докторской, хотя ведь знали, что все это раньше покупалось: и степени, и диссертации (именно поэтому ни Бендукидзе, ни Ломая, ни я не получали кандидатскую степень). И тем не менее законом “О высшем образовании” мы закрепили то, что профессором не может стать человек без докторской степени. Хорошего из этого ничего не получилось».

* Александр (Каха) Ломая.

Давид Чантладзе, с марта 2005 года первый заместитель министра, с 2007 по 2008 год – министр охраны окружающей среды и природных ресурсов, рассказывает:

Для начала мы попросили глав департаментов описать суть своей работы на одной странице. Именно на одной, чтобы все было очевидно, а то они любят много писать, так что ничего не понятно. Мы сказали, если больше одной страницы – не будем вообще рассматривать. После чего выяснилось, например, что некоторые департаменты де-факто вообще отсутствуют. Конечно, трудно было увольнять, но по-другому не выходило, если здоровую систему объединить с больной, то здоровая не выживет.

Лили Бегиашвили делится опытом: все увольнения и приемы на работу были записаны на камеру, чтобы в случае судебных исков не возникло проблем: «Это полностью оправдалось. Все знали, что их снимают, и они не могли ничего придумать для суда. И из трех тысяч конкурсантов в суд пошел только один, но мы все равно выиграли».

В итоге общее количество министерств было сокращено с восемнадцати до тринадцати. Восемнадцать госдепартаментов были преобразованы в подведомственные министерствам учреждения, причем общее количество подведомственных агентств и учреждений уменьшилось с пятидесяти двух до тридцати четырех, а численность сотрудников министерств и ведомств снизилась почти вдвое.

«Безусловно, в хорошо работающем обществе так делать нельзя. В этом смысле наш радикализм основан был в том числе и на осознании глубины кризиса», – замечает в связи с этим Бендукидзе.

С января 2005 года фактически началась реформа оплаты труда на государственной службе. Был установлен максимум – зарплата министра, эквивалентная 1800 долларам, и минимум – 70 долларов. Причем между этими двумя границами жестко закрепленных градаций не существует: каждый министр в своем ведомстве может устанавливать любую зарплату. Тем самым была полностью устранена неработавшая система единой тарифной сетки. В результате оптимизации численности чиновников и увеличения бюджетных поступлений[44] в 2004–2005 годах стало возможным повысить зарплату госслужащим в пятнадцать раз.

«Если у чиновника зарплата была 20 долларов, как ему можно поручить бороться с коррупцией? Лучше, чтобы этого сотрудника не было и этих функций не было. То есть сделать аппарат меньше, повысить многократно зарплату и упразднить эти – иногда даже теоретически ненужные – функции», – поясняет Вато Лежава.

Рост зарплат сделал госсектор конкурентоспособным, что позволило привлечь квалифицированные кадры. До этого оплата труда в частном секторе в разы превосходила зарплату на госслужбе. Министр получал 63 доллара, рядовой чиновник в департаменте – 17 долларов, в то время как прожиточный минимум для мужчины трудоспособного возраста в 2004 году составлял 44 доллара. Не вызывает сомнения, что совокупный доход государственных служащих складывался не только из легальных источников.

«С 1994 года я работала в парламенте, и у нас зарплата была намного выше, чем в министерствах. Я вообще не понимала, какая у нормального человека должна была быть мотивация, чтобы идти работать в министерство», – говорит Лили Бегиашвили.

Именно силами новых людей стала возможной успешная борьба с коррупцией, красноречивым доказательством которой служат результаты национального опроса Кавказского исследовательского центра (CRCC): в 2007 году только 1 процент респондентов признались, что давали взятку за предыдущие двенадцать месяцев (для сравнения: в Армении – 8, в Азербайджане – 20 процентов)[45].

Увидев в контрольно-пропускном пункте на грузино-турецкой границе плакат с надписью на всех языках стран-соседей и на английском: «Грузия – страна, свободная от коррупции. Добро пожаловать в Грузию!» – и на всякий случай предупреждение: «Имейте в виду, по законодательству Грузии дача взятки карается лишением свободы до 7 лет», я не удержалась от того, чтобы попросить экземпляр себе, – в России таких не встретишь.

Помимо оптимизации госаппарата произошло и качественное изменение принципов его работы в результате двух параллельных процессов. Первый был инициирован Министерством финансов, которое под воздействием Международного валютного фонда изменило горизонты бюджетного планирования. Вместо одногодичного бюджета стали использовать среднесрочное планирование на три года, что позволило представлять реформы комплексно: при ежегодном планировании угол зрения сужается, сложнее охватывать изменения целиком. Второй процесс был начат Министерством экономики, которое заставило все министерства определить для себя приоритеты. Вот как оценивает этот шаг Бендукидзе:

Это было даже отчасти смешно. Я собрал совещание из замминистров, объявил, что все должны написать документ, в котором будут сформулированы миссия министерства, будущие действия и так далее. В результате – полный ноль. Только единственное министерство написало – Министерство обороны. В рамках военной доктрины такие вещи институционализированы (сотрудничество с НАТО и другими организациями требует навыков написания стратегии).