Осень Атлантиды - Маргарита Разенкова

Миля за милей была отсчитана по проселку в обратном порядке до Главной трассы, ведущей в Город.

Встал ли Ечи перед съездом на магистраль потому, что не знал, куда шагать дальше, или замешкался возничий, а конь лишь уловил его мысли, было непонятно. Но Ечи действительно неожиданно встал и стоял, спокойно опустив голову, лишь время от времени фыркал, прядал ушами и обмахивал себя хвостом.

Линия трассы с металлической жесткостью прорезала долину. Они могли видеть ее на многие мили — вправо и влево. Энгиус задумчиво молчал, а Таллури, впившись взглядом в дорогу, и не думала о нем: зрелище, представшее ее взору, было достойным внимания. Мало сказать, что трасса ожила — она бурлила жизнью. Картина настолько отличалась от того, чему свидетелями они были год назад, что просто дух захватывало!

В обе стороны непрерывным потоком шли экипажи всех размеров и видов. В центре неслись огромные серебристые и черные машины, по бокам от них с достоинством следовали разноцветные аппараты меньшего размера, с краю дороги, время от времени обдавая Таллури и Энгиуса пылью, деловито стучали копытами лошади, запряженные и в самые простые телеги и возки, и в дорогие ладьеподобные экипажи, задрапированные прекрасными тканями. А еще то тут, то там высоко над трассой проносились легкие и стремительные летучие устройства. Люди на магистрали поднимали головы и вглядывались им вслед.

Ошеломленная Таллури во все глаза смотрела на происходящее. Потом, не выдержав, невпопад спросила:

— Ты не пользуешься машиной, Энгиус, потому что ты — сын Бога Единого?

— Не вижу связи, — откликнулся жрец с хрипотцой и тут же кашлянул.

— Ну, я подумала… когда ты мне объяснял про разделение между атлантами… что теперь только технократы пользуются машинами.

— Все пользуются машинами. Вопрос — для чего? Также, как знаниями и интуицией пользуются не только сыны Закона Единого. Тот же вопрос — во имя чего, для чего?

Таллури кивнула. Оба примолкли.

Они все еще стояли на проселке, словно отгороженные от мира невидимым занавесом. Острое, как укол иглы, пронзительное чувство посетило Таллури: будто бы Энгиус бесконечно одинок. Она «считала» это неожиданно для самой себя. Но тут же поняла (а может быть, уверила себя?) — нет, не одинок, а свободен. Независим — до полной отделенности от всего мира, от «проносящейся» перед ним жизни, представленной сейчас суетным потоком машин.

Над головой пролетел маленький светло-серебристый аппарат. В выпуклом, словно удивленный глаз, лобовом стекле она успела разглядеть молодого человека и рядом с ним смеющуюся девушку. Оба были в шлемах, но ремешки, легкомысленно непристегнутые, свисали вниз и покачивались под подбородками.

Энгиус шевельнулся, Таллури показалось, что он сейчас тронет Ечи вперед. Она собралась с духом:

— Прости, что спрашиваю. Ты оставишь меня? Я хочу сказать, мы… больше не увидимся?

Он еще раз кашлянул.

— Не здесь и не так следовало сообщить тебе о решении. Но раз ты об этом спрашиваешь, я должен ответить. Есть древний закон, говорящий об опекунстве, усыновлении и тому подобных вещах. В основном тексте есть такой раздел: «Если какому человеку придется, по доброй ли воле или (он вздохнул) при вынужденных обстоятельствах, долгое время опекать беззащитного или беспомощного, и если названный подопечным привяжется к своему опекуну и не захочет его оставить, опекун не имеет права расстаться с ним по своей лишь воле, но только с согласия подопечного и при условии ненанесения взаимного вреда». Так говорит закон. И ритуалов не требуется.

Энгиус отвернулся и снова стал смотреть на трассу. Таллури показалось, что он сильно огорчен, но он вдруг добавил проникновенно и почти ласково:

— У нас это называется «лунное дитя».

В это же мгновение Ечи решительно тронул с места, не дожидаясь команды. Повозку слегка тряхнуло на ребре каменной (или из чего она там сделана?) магистрали, и они влились в общий поток.

«Так я теперь?..» — Таллури попыталась закончить мысль, но не осмелилась. Энгиус, перекрывая гул дороги, но не оборачиваясь, произнес:

— «Нид» — неявное, не явленное открыто. То, на что указали знаки судьбы, эти таинственные глаголы Единого Бога. То, что не объяснишь законами обыденности, но ослушаться невозможно. Отныне и навсегда, или до возможного замужества, ты — Таллури нид-Энгиус. Мой «лунный» ребенок.

— Ты новенькая? — взгляд круглолицей рыжеволосой девушки был весел и очень доброжелателен. — Проходи и устраивайся! А если хочешь, сразу пойдем осматриваться. Я, правда, уже была и в учебном здании, и в парке, и… В общем, почти везде успела побывать. Но вдвоем интереснее, правда?

…Комната в уютном домике, на втором этаже, в самом углу, где сходились две внешние галереи, увитые диким виноградом и плющом, куда ее привел и оставил Энгиус, была тем обиталищем, где ей предстояло прожить по крайней мере несколько ближайших лет. Сам этот домик, и подсобные помещения вокруг домика, и еще несколько подобных же невысоких жилых строений в парке — всё это принадлежало Университету.

Пока они шли через парк по ровным и чистым песчаным дорожкам, Энгиус предавался воспоминаниям о проведенных им здесь студенческих годах. Он показал даже окна комнаты, где сам некогда проживал.

— Тогда, много лет назад, мы все жили здесь, — он обвел рукой парк, — единой студенческой семьей. Братством! В те годы ни у кого и мысли не было пренебречь жизнью в нашем сообществе ради комфорта и неги родительского дома. Из Студенческого Братства, вот эти и эти домики справа и слева, не уходил никто даже на день. Если только навестить родных при крайней необходимости. А сейчас… — он махнул рукой, — пустует чуть ли не четверть помещений. И, знаешь, многих студентов привозят на занятия в виманах. Да-да!

— У меня нет родных. Можно я буду навещать тебя? — несмело спросила Таллури, и так как Энгиус медлил с ответом, она мысленно проговорила, вспоминая слова Закона, проговорила горячо, почти требовательно: «Я не хочу с тобой расставаться: у меня больше никого нет!»

— Мы будем иногда встречаться, — уклончиво ответил наконец Энгиус и подчеркнул: — Если возникнет необходимость.

— А как я тебе сообщу?

— Не беспокойся, я узнаю.

Он остановился перед двухэтажным строением из розового туфа с просторными внешними галереями и небольшим аккуратным холлом при входе. В холле, после яркого уличного света, было немного сумрачно, прохладно и тихо. У дверей, на бамбуковом шесте, висели разноцветные колокольцы. Энгиус тронул их раз и другой — россыпь мелодичных звуков прокатилась по холлу, оставив нежное эхо. Таллури ужасно разволновалась и даже не запомнила того, кто появился в ответ на эти чистые звуки колокольцев и повел ее прочь от приемного отца. Она растерянно обернулась, но тот уже удалялся в сторону двери, наскоро и немногословно попрощавшись…