Ловец человеков - Попова Александровна

— Я знаю, — продолжал он, радуясь хотя бы уже тому, что Бруно, наконец-то, прекратил его доводить, — что ни лица, ни руки не были повреждены. Ни укусов, ни глубоких царапин. Это так?

— Угу, — продолжая изучать пустую тарелку перед собой, подтвердил бродяга. — Руки как руки, лица как лица. Не уродливее, чем при жизни.

— А прочие части тел? Плечи, спина, грудь? Ноги? С ними что?

— Да то же самое, — отозвался тот, оторвав, наконец, взгляд от тарелки и вперив его в Курта. — А что?

— Ссадины? — продолжал он, оставив вопрос без ответа. — Гематомы?

Бруно поморщился, посмотрев на него, как на истязателя:

— Чего?

— Кровоподтеки, синяки?

— Ничего там не было, — явно начав раздражаться, ответил бродяга, — ни синяков, ни переломов, ни царапин, ни укусов.

Теперь поморщился Курт.

— То есть как «ни укусов»? А отчего же они, в таком случае, скончались?

— А-а, — протянул Бруно, — так то, от чего они скончались, ваше инквизиторство, это не «укусы», это «из шеи шматок мяса выдрали». А кроме этого — ничего.

Он снова тоскливо вздохнул, потупив взгляд все в ту же тарелку, где до этого пребывал взор Бруно. Разговор с бродягой ничего не прояснил, как, собственно, Курт и ожидал; эта беседа, которую и допросом-то назвать можно с большим допущением, была схожа с чтением анонимных посланий, покоящихся в настоящее время в архиве — исполнение установленной директивами, однако не нужной, лишенной смысла по факту, работы. Сегодня, уединившись в комнате, которую ему выделит в своем трактире толстый Карл, он запишет все услышанное и свои выводы. Но какие?..

— Так что, ваше инквизиторство, мне можно уже уйти? — подал голос Бруно, уловив паузу в разговоре. — Или вас еще какие части тела интересуют?

Курт скривился, вдруг снова ощутив приступ головной боли — но не той, что одолевала его три дня назад, а самой обычной, вызванной утомлением, раздражением на собеседника и на себя; едва удержавшись от того, чтобы в присутствии Бруно сжать голову ладонями, он лишь чуть шевельнул рукой в сторону двери.

Тот поднялся, изобразив глубокий издевательский поклон, попятился к выходу.

— Премного благодарствую, ваше инквизиторство… — протянул он голосом забиваемого камнями; Курт приподнял голову, чувствуя, что еще секунда — и он сорвется.

— Еще кое-что, — проталкивая слова через силу, сказал он, и Бруно замер, взявшись уже за дверь. — Пределов Таннендорфа не покидать. Попытка оставить владения фон Курценхальма будет расценена как попытка побега. Это — понятно?

— А за каким чертом мне…

— Я спросил — понятно? — повторил он тихо; Бруно пожал плечами.

— Яснее некуда. Теперь мне можно, наконец, уйти?

Курт отвернулся, понимая, что сейчас мечтает только об одном — доползти до постели и рухнуть на подушку, и сквозь зубы процедил:

— Свободен.

Когда дверь затворилась, он опустил голову в ладони, прикрыв глаза; изнеможение накатило как-то сразу — от трех дней в седле, от неизменного напряженного надзора за самим собой, от этого разговора; от того, в конце концов, что просвета он не видел, версий, пусть и для опровержения, у него не было, и если он не поставит на место этого бродягу, то прочие крестьяне, воодушевленные примером его безнаказанности, начнут вести себя так же. Какое уж тут расследование, если все силы придется отдавать на то, чтобы не дать себя сожрать — пусть и всего лишь в моральном смысле…

Верно было сказано Курту, когда он покидал стены alma mater — подлинно последним экзаменом будет первое раскрытое дело.

Глава 3

Курт проснулся от писка комара у самого уха. Чем всегда раздражали эти твари, так это тем, что не питались молча; он не имел бы ничего против того, чтобы быть укушенным, не большая потеря насытить собой создание, обладающее желудком размером с просяное зернышко, но тот факт, что они неизменно возвещают о начале своей трапезы, не давая спать, выводил из себя.

Отмахнувшись, он открыл глаза, уставясь в темноту перед собой и пытаясь сообразить, сколько он проспал и который же теперь час ночи. Оттого, что свалился вчера ни рано ни поздно, перед самым повечерием[12] (на каковом, между прочим, поначалу собирался быть и даже обещал отцу Андреасу…), пробудился тоже как-то неурочно. Спать больше не хотелось; обыкновенно Курт посвящал сну самую незначительную часть суток, и вчерашнее внеплановое отдохновение было явлением исключительным.

Вздохнув и еще раз махнув рукой на надоедливого комара, он сел, потирая глаза и глядя в небольшое окошко над столом у стены напротив. В окошко заглядывала луна — почти круглая, большая и схожая с головой сыра; уже через пару дней, подумалось вдруг, это будет та луна, которую принято называть луной мертвецов и волков, явственно обрисованная со всей кромки, яркая и насыщенная медом. Интересно, не свершится ли тогда еще одно убийство?..

Курт снова тяжко вздохнул и, поднявшись, начал одеваться. Чушь какая. Ведь эти две смерти произошли две недели назад, когда от луны в небе была едва половинка; да и это все суеверие. Если судить по протоколам, записанным за последние тридцать лет, и отчетам expertus’ов (по крайней мере, тем, которые были доступны для изучения курсантам академии), то ни луна, ни какие бы то ни было другие небесные светила на способность неупокоенного подняться из могилы не влияют. Хотя звериную натуру, таящуюся в человеческом теле, в подобную ночь больше обычного потянет отдаться зову второго естества, принять другой облик и оставить хоть на время тех, в чьем кругу в такие минуты ее обладатель чувствует себя чужим…

А между прочим, застегивая пряжку ремня, подумал Курт, почему именно рысь? Может, и волк. Или крупная собака. Это больше похоже именно на пса или волка — вот так отхватить одним махом часть плоти, не оставив больше никаких ранений и отметин на теле… Он остановился, замерев пальцами на пряжке. Превосходно, кисло поздравил Курт сам себя, севши обратно на постель и глядя в потертые доски пола; вот воистину следователь — дотошный и въедливый, ничего не упускающий из виду и принимающий во внимание каждую мелочь. Ведь даже не поинтересовался у Бруно величиной ран. И мысль о том, что это первое дело выпускника, который всего только неполных три месяца назад получил Печать, утешала слабо. Ведь это — едва ли не самое главное, этот-то вопрос он должен был задать одним из первых! Быть может, версия о рыси закрепилась именно потому, что рана была слишком малой для волка? Или просто капитан сказал первое, что пришло в голову, чтобы поскорее разобраться с делом? Или замечали не в меру агрессивных рысей в тех местах?..

А все этот бродяга, снова начиная чувствовать неуместную злобу, подумал Курт, поднимаясь и сдергивая со спинки кровати рубашку. Не стремясь переложить вину за свой прокол на другого, можно, тем не менее, признать, что именно из-за его вызывающего поведения майстер инквизитор не сумел выказать себя подобающим образом.

С этим Бруно надо что-то делать. И ведь, в самом деле, прав отец Андреас — он подозрителен. Парень не туполоб (хотя — заигрывания с инквизитором, а тем более, молодым, который может пустить его ко дну из одного только оскорбленного самолюбия, есть очевидная глупость) и еще излишне молод, чтобы удовольствоваться существованием в таком месте, как Таннендорф. Конечно, здесь ему досталось даровое жилище, но все же… все же… Все же он производит впечатление человека, неискусно и не слишком разумно скрывающегося по какой-то причине в захолустье.

Решившись, Курт прошагал к столу и зажег свечу; свеча была новенькая, целая — трактирщик, судя по удивительно чистому постельному белью и отскобленному полу, постарался устроить своего единственного и к тому же важного гостя со всем доступным ему шиком. Выложив на стол лист бумаги и письменный набор, Курт извлек из сумки Новый Завет в кожаной обложке. И обложка, и страницы, и каждая буква в этом томике были такими же в точности, как и у любого члена Конгрегации — от Великого Инквизитора до начинающего следователя, едва покинувшего стены академии, каковым являлся он сам; переписчиками этих экземпляров были тысячу раз проверенные на аккуратность, внимательность и твердую руку, и каждая строчка повторяла такую же, каждая страница имела ровно столько же строк, сколько в любой другой такой книге по всей Германии. Не раз уже Курту приходила в голову мысль, насколько непочтительным к Писанию является таковое использование его текста. Когда этот вопрос он, запинаясь и тщательно подбирая слова, задал главе академии святого Макария при получении своего экземпляра, он улыбнулся, глядя на воспитанника с умилением, и вкрадчиво спросил: «В ереси обвиняешь наставника?». Курт тогда попросту оцепенел и ответить не успел — тот хлопнул его по плечу и, склонившись к самому уху, усмехнулся: «Все верно. Плох тот инквизитор, который не мечтает сжечь Папу», чем вверг выпускника в совершенную оторопь и почти трепет. Шуточка эта ходила среди курсантов шепотом, и тех, от кого невзначай успевали это услышать, пороли нещадно.