Письма - Алексей Кольцов

Теперь прощайте, любезный мой Виссарион Григорьевич, будьте здоровы, веселы, и дай вам Бог всех благ земных и небесных. Всей душой почитающий вас Алексей Кольцов.

Об «Уголино» говорил Краевскому; он сказал: я сам написал и уже печатаю на него разбор.

25

А. А. Краевскому

30 марта 1838 г. [Петербург].

Любезный Андрей Александрович! В последний раз, как были у меня, забыл я вам сказать, где тетради, отданный мною Василию Андреевичу Жуковскому. Переданы им Петру Александровичу Плетневу, и он из них хотел напечатать в «Современнике». Если вы увидитесь с ним, покорно прошу вас поделить их надвое: половину напечатайте в «Литературных Прибавлениях», а другую оставить у Петра Александровича. В этих делах я так близорук и глуп, что, ей-Богу, совестился об этом и сказать-то вам. В последний раз, при расставании, Кукольник взял у меня «Неразгаданную истину» — думу и «Могилу» — думу. Ей-Богу, я не нашелся иначе ничего сделать, как поскорей отдать. Судите сами! В первый раз он мне сказал: «Дайте». Ну, как же мне не дать? Ведь было б стыдно мне и совестно. Впрочем, у вас и кроме их еще останется весьма много. Любящий и почитающий вас Алексей Кольцов.

26

Неизвестному лицу

9 апреля 1838 г.

Ваше превосходительство, Александр Александрович! Мне дал Бог при рожденьи одно бедное богатство: прошу вас, по доброте души вашей, не откажитесь принять с этой маленькой книжонкой и мою душевную благодарность за принятое покровительство в моем деле. Вашего превосходительства покорнейший слуга Алексей Кольцов.

27

В. А. Жуковскому

2 мая 1838 г. Москва.

Ваше превосходительство, добрый вельможа и любезный поэт Василий Андреевич! Снова нарушаю ваш покой, снова, может быть, в эту минуту я прерываю священных ваших трудов любимый мечты, которыми с давнишних пор воспламенял и теперь воспламеняю мою холодную душу. Не нарушать, молиться б, молиться б мне за них должно… Думал ли я когда-нибудь делать так, как делаю теперь?.. Люди! до чего вы меня довели! Что не принудили сделать? Куда направите еще?.. На все готовы вы, на все без исключения, вам все равно, что будь, не будь, лишь было бы смешно; чужое ж горе не упадет на вашу грудь горячей сталью, и искра Божьей мысли не доищется в ней чувства… Бог с ними! Пущай теснят, — я их люблю, хоть эта любовь для света и небольшая важность. Бывало, в тесной моей комнатке поздно вечером сидел один и вел беседу с вами, Пушкиным, князем Вяземским и Дельвигом. Как хорошо тогда мне было! Какою полной жизнью жила моя душа в беспредельном мире красоты и чувства! На легких крылах вашей фантазии куда не уносился я мечтою! Где не был я тогда! Бывало, скоро свет, а я сижу да думаю, не сводя глаз с портретов ваших: как хороши эти люди, Боже мой! как хороши! Где же живут они? Небось в Москве да Питере? Где это Москва да Питер? Ох, если б мне удалось побыть в них! Уж как-нибудь, а посмотрел бы я из них хоть на одного. Пришло время, был я на Москве и на Питере, видел всех милых мне людей издавна, был у вас, благоговел пред вашею святынею… В самую счастливую пору моей жизни что ж сделала со мной судьба? Наваливши на меня груды дрянных дел, заставила прибегнуть под ваше покровительство. Тяжело мне было приходить к вам с моей нуждою; тяжело мне было говорить о ней, тяжело мне было просить вас, особенно в последний быть мой в Петербурге, — просить, и в ту же пору знать почти, что вам не до меня, знать, что вы заняты больше обыкновенного, и как это нужно… И в эту-то пору необходимость меня заставила ходить к вам, мешать, просить вас. Проклятая судьба! До чего ты не доведешь человека?! Одно только утешало меня в это время, что не дьявольской умысел, а крайность так велела делать; старость отца, дурные его дела, в которых он запутан, его честное имя — все мое настоящее, а может быть и будущее богатство. Скажут: «плати». А денег нет. И где взять? Негде… Пуще всего еще страшить меня одна мысль: если лишать всего, и если случай приведет явиться к вам того человека, которого вы так много обласкали, которому покровительствовали, — придет [он] к вам, измаянный весь горем, оборванный, зимой в летнем платье… О, дай Бог все претерпеть, но не дожить до этой встречи…

Простите меня, ваше превосходительство; не новая беда говорить вам в первый раз все чистосердечно, но душевная моя благодарность. Признаюсь, я всем теперь так беден, что кроме чувства души благодарить вас не могу ничем больше… Данное вами письмо к О. и письмо князя Вяземского имели полное влияние на мое дело. О. П. и М., прочитавши дело, сказали, что, сделавши один — и 84 — раз, мы не можем переменить нашего решения, вследствие пристрастного заключения М., которым он сам себе противоречить. Они утвердили первое заключение министра и свое решение, и чрез две недели пошлют его опять к двуличному и неприступному для меня Гамалею. Бог ведает, что будет, но я надеялся и надеюсь на одних вас; и если вам доступна моя просьба, — не оставьте ее, поговорите, ради Бога, Гамалею утвердить представление Сената. — Литературные мои занятия немного остановились. В целый месяц написал только три пьески, да и в те, кажется, слишком много подлил горя.

Любящий вас всею силою души, вашего превосходительства покорнейший слуга Алексей Кольцов.

28

А. А. Краевскому

15 июня 1838 г. Воронеж.

Добрый и любезный Андрей Александрович! Дело, которое так долго меня мучило и носило по свету, в котором вы так много принимали участия, по доброте души вашей, — я был так счастлив, — приняли на себя труд покровительствовать мне в нем его превосходительство Василий Андреевич Жуковский и его сиятельство Петр Андреевич Вяземский, которым я обязан навсегда моею благодарностью, — это дело, наконец, слава Богу, кончилось, и кончилось хорошо. Благодарю вас, душевно благодарю и благодарю вас, любезнейший Андрей Александрович! Без помочи нашей оно не могло бы никогда окончиться, как кончилось. Клянусь вам Богом моим, я не подличал в нем перед вами, а просто самая крайняя необходимость в последний раз заставила меня так настойчиво просить вас о помочи. Мне горько было, тяжело утруждать вас такими просьбами, — да что ж было делать, когда на вас одних была вся моя надежда! Хотели пособить другие, да на словах, — а на деле вышло не то. Еще благодарю вас. Теперь немного полегчало на душе, и вот одно сильно еще тревожить. В эту поездку я, кажется, так наскучил Василию Андреевичу, что мне заметно очень показалось его на меня неудовольствие. Может быть, я ошибаюсь; дай-то Бог, чтобы я ошибся! А все сомненье мучает. Пожалуйста, ради Бога, выведите меня из этого сомнения; вам должно быть все известно. Если правда, то эту потерю тяжело мне будет перенесть; я ей священно дорожил и так несчастно потерял.