Француженки не любят сказки - Лора Флоранд

Доминику всегда нравился первый момент, когда он выходил на улицу в таком плотном облаке аромата какао, что прохожие удивленно оборачивались на него и вдыхали соблазнительный запах. Насколько это лучше, чем выносить на улицу запахи крови и смерти. И даже лучше, чем пахнуть невесть чем, от лука до тыквы, как это бывало, когда он учился на повара, или даже сливочным маслом и мукой, когда он специализировался на кондитерских изделиях.

Он уловил музыку, доносившуюся с площади Республики, и улыбнулся. Ему нравилось идти домой с работы сквозь толпы парижан и туристов. А еще нравилось, когда после бурных протестов люди заходили в его салон и отдыхали за роскошными лакомствами. Ведь это Париж. Лучшее место на свете.

На этот раз люди протестовали против дискриминации иммигрантов. Он догадался об этом, не видя еще транспарантов, по разномастной толпе, где перепутались чернокожие сенегальцы, бронзовые марокканцы и белокурые поляки. С либеральной порцией сочувствующих французов – «наши предки галлы». На сцене, под гордой статуей Марианны, символа Французской Республики, выступала панк-рок-группа. Он мог разобрать лишь половину слов, но и так знал содержание песен – группа получила известность благодаря своему участию в таких вот протестах.

Все улицы были перекрыты; на углах стояли белые полицейские фургоны, напоминая протестантам, что́ будет, если ситуация выйдет из-под контроля. Но полицейские спокойно сидели в машинах, а демонстранты мирно плясали, позируя перед телекамерами.

Подойдя ближе, он увидел свою незнакомку, танцевавшую с краю толпы, и у него радостно сжалось сердце. Она широко улыбалась в танцевальной своей отрешенности…

Полюбовавшись, он остановился поблизости и хотел уже присоединиться к танцу, как она выскользнула из толпы. Доминик поспешил к ней.

По пятам за незнакомкой быстро пошли два парня. Доминик успел поймать отчаянное выражение ее лица. Парни тем временем, ухмыляясь, преградили ей дорогу; он услыхал слово «потрахаться».

Он, догнав, схватил ее за руку и рванул на себя. Она упала к нему на грудь.

– Отвалите, мать вашу, – грозно оскалившись, рыкнул он парням.

И в тот же миг понял, что до смерти напугал ее. Она кинулась было прочь, но мгновенно затихла и подняла голову.

Она успокоилась – невероятно быстро. Невероятно. Неужели он внушает такое доверие?

Парни ощерились, и Доминику немедленно захотелось их отметелить, а также всех их дружков, если таковые найдутся в толпе. Что из того, что ему тоже достанется? Он оставался живым после и не таких передряг! Он обнял ее за плечи и хотел отвести подальше от прилипал.

Но тут старший из них опомнился.

– Козел, да я урою тебя! – прорычал он Доминику и скрылся в толпе; младший неохотно последовал за ним.

Секунду Доминик молча глядел им вслед, желая удостовериться, что они не вернутся с подкреплением, потом, все еще обнимая спасенную незнакомку за плечи, повел ее по одному из бульваров, прочь от площади.

– Простите, – сказал он ей, когда шум остался позади и они могли слышать друг друга. – Как ваши дела?

Чувство избавления от опасности уже прошло, и теперь она выглядела – и чувствовала себя – напряженной и мрачной.

– Все в порядке, – отрывисто проговорила она. – В полном порядке. – Помедлив, она подняла на него глаза. Ее зарождавшийся гнев смущал его, вызывал недоумение; но при этом она очаровательно зарделась, смутившись.

Что ж – возможно, это хороший знак. Вся его суровость растаяла, как шоколад, оказавшийся слишком близко от пламени. Он растерянно улыбнулся ей.

– Впрочем, с вашей стороны это было любезно, – сказала она. – Спасибо.

«Любезно»… Он мог вообще не вмешиваться; тогда она обратилась бы к полиции или зашла бы в ближайший бар; вряд ли те обормоты причинили бы ей серьезный вред в людном месте, ну, сказали бы пару гадостей, и все. Он мог бы подойти к ней, улыбнуться и обнять за плечи, вообще игнорируя тех подонков, без всякого насилия, и те бы моментально слиняли. Нет, вместо этого он чуть не затеял драку, которая в этой ситуации могла бы превратить мирный протест в уличную потасовку. Если она так представляет себе любезность, пожалуй, они стоят друг друга.

– Я с удовольствием это сделал, – ответил он и, увы, не кривил душой. Насилие подобно никотину; от него невозможно отвыкнуть. Он до сих пор испытывал огромное желание вернуться в толпу, вытащить из нее тех ублюдков и набить им рожи. – Надеюсь, я не напугал вас.

Она тряхнула головой.

– Вы ошеломили меня, на секунду. – Это была огромная ложь – на долю секунды она испытала немыслимый ужас. Но, странное дело, ужас мгновенно рассеялся, и от него не осталось и следа. – Вы пахли как шоколадка, – пробормотала она; на ее лице появилось странное, задумчивое выражение. Ему вспомнилось то мгновение, когда она сначала успокоилась и расслабилась, прижавшись к его груди, и только потом подняла глаза и увидела его лицо.

Желание нахлынуло на него мощной волной. Больше всего в жизни ему сейчас хотелось, чтобы они лежали рядом, обнаженные, и чтобы он окутывал ее этим ароматом. Его дыхание сделалось прерывистым. Он с трудом сдерживался, чтобы не прошептать страстно и нежно, наклонившись к ней: «Пойдем со мной, и ты узнаешь, как пахнет все мое тело».

Он изо всех сил старался не оказаться таким же грубым и наглым, как те парни, которых он только что отшил. У него даже зашевелились волосы на голове. Он кашлянул и отступил на шаг, чтобы покинуть ее личное пространство, пока не нарушил его окончательно.

– Лучше стоять в середине толпы, чем с краю, – сказал он, пытаясь перейти к практическим советам. Он не хотел, чтобы она снова попала в беду, когда он будет, ничего не подозревая, трудиться в своей кондитерской. – Такие ублюдки всегда держатся по краям.

Она чуть поморщилась.

– Я не люблю стоять в гуще толпы. Когда-то мне это нравилось, но в последнее время стало казаться, что я не смогу из нее выбраться…

Хм. Она такая маленькая и хрупкая и наверняка чувствует себя в толпе по-другому. Сам-то он уверен, что всегда пробьется сквозь любую людскую массу. Для него толпа – не ловушка.

– Впрочем, я тоже толпу не люблю. А вы просто избегайте протестных митингов. Слезоточивый газ – это не шутка.

– Знаю, – ответила она, скорчив забавную рожицу.

– Вы знаете? – Она американка, верно? Ему почему-то казалось, что американцы пассивно относятся к протестному движению. Хотя, может быть, это стереотип, навязанный ему прессой и телевидением.

Она пожала плечами. Немного помедлив, показала три пальца.

– Вот столько раз доставалось мне, – сообщила она с явным удовлетворением. – Почти все свои порции слезоточивого газа я получила студенткой. Кроме одной. – Она как будто оправдывалась перед неким воображаемым собеседником. Но лично он не собирался судить ее.