Эмигранты - Славомир Мрожек

АА. Но скоро уже начну. Может, даже завтра?

ХХ. И ни завтра, и ни послезавтра. Знаю я тебя.

АА. Ну, тогда через год, через два... Это не имеет значения. Главное, чтобы произведение созрело. И тогда оно принесет плоды.

ХХ. Не поспеет.

АА. Время терпит. Я останусь с тобой столько, сколько будет необходимо.

ХХ. Вот ты и оставайся, зато я не останусь.

АА. Никуда ты отсюда не переедешь. Кто тогда будет платить за тебя.

ХХ. А я и не перееду, я ворочусь.

АА. Куда?

ХХ. Домой. Куда же еще? Мне есть куда воротиться. Я ворочусь, а ты останешься здесь. Без меня. Ведь ты не можешь воротиться. Ты уже никогда не воротишься. (Пауза.) Ну что, нечего тебе сказать?

Пауза.

АА. Когда?

ХХ. Когда охота будет. Еще посижу тут немного, подзаработаю, и - только меня и видели. Я-то всегда могу воротиться.

АА. Нет, ты тоже не вернешься.

ХХ. Я? Это еще почему, никому и в голову не придет... Я не политический.

АА. Пока что.

ХХ. Я-то не боюсь. Я чистый.

АА. Ты уверен?

ХХ. А чего мне бояться? Это ты бойся. У меня совесть чистая.

АА. Ты говоришь, что я не пишу писем. Да, действительно. Говоришь, что не напишу книгу. Может быть. Но я могу написать кое-что другое.

ХХ. Чего еще?

АА. Донос.

Пауза.

ХХ. Я против власти ничего такого не сделал.

АА. А кто водит дружбу с предателем, перебежчиком, врагом государства, то есть со мной? Случайно, не ты?

ХХ. Нет!

АА. Как же нет, ты живешь со мной в одной комнате.

ХХ. Сперва доказать надо.

АА. Доказательства будут, когда я напишу. Достаточно нескольких слов, даже анонимно... Сам хорошо знаешь, что достаточно. И тогда - прощай, домик в саду, прощайте, жена и детки...

ХХ. Да за что?

АА. И ты еще спрашиваешь? Вот, пожалуйста, сразу видно, насколько ты политически разложился. Что ж, ничего странного, мое влияние... С кем поведешься... Ты забыл уже, что достаточно дышать одним воздухом с такой язвой, как я, чтобы заразиться? А ты еще беседы со мной вел, водку пил... Кто тебя знает, о чем ты там со мной говорил, свидетелей нет. Разве для того тебе разрешили поехать за границу, чтобы ты водился с анархистом?

ХХ. Не можешь ты так со мной.

АА. Почему нет?

ХХ. Ведь у меня жена и дети.

АА. Тоже мне - новость! Я же первый о них и вспомнил. Да, у тебя жена и дети, и именно потому ты к ним не вернешься. К чему подвергать опасности семью. Ну как, остаешься со мной? (Пауза.) Останешься, останешься, я уже вижу, что останешься. Будешь к Рождеству подарки детям посылать, они это любят. А что касается жены... Ты уверен, что она так уж сильно в тебе нуждается?

ХХ. Нет...

АА. Вот видишь, как хорошо все складывается...

Слышен звук приближающейся сирены.

ХХ. Горит где-то.

АА. Надеюсь, не здесь.

ХХ. У нас?

АА. Нет, не у нас. У нас - означает далеко отсюда. Здесь - означает в этом доме.

Звук сирены нарастает.

ХХ. Тут ничего не горит.

АА. Но загорится еще. Ты когда-нибудь слышал о Нероне?

ХХ. Нет.

АА. Это был римский император, который со скуки поджег город.

ХХ (с внезапной заинтересованностью). Поджег?

АА. Он, конечно, мог себе это позволить, поскольку был единственным свободным человеком своего времени. Так что можешь себе представить, как ему было скучно. Вся сумма свободы в одном человеке, чудовищно! Ничего странного, что он этого не вынес, бедняжка... (ХХ обходит все помещение, обстукивает стол и стулья, разбрасывает ногой журналы по полу.) А теперь перенесемся в нашу эпоху. Здесь, в республике, каждый понемногу свободен, меньше, правда, чем император, но зато больше, чем его подданные. Так что каждый скучает пропорционально отпущенной ему свободе. Но, что еще хуже, каждому скучно из-за скуки всех остальных скучающих... Что ты ищешь?

ХХ. Ничего, ничего.

АА. Таким образом, сумма скуки осталась та же самая. Зато шансы поджога со скуки возросли пропорционально числу лиц, пользующихся свободой. И если некогда эти шансы можно было, по скромным подсчетам, представить как один к миллиону, то в наше время они составляют миллион к одному. Иными словами, в пожаре можно нисколько не сомневаться. Что ты делаешь?

ХХ (который тем временем достает из-под кровати свой чемодан и заворачивает подушку и одеяло). Собираюсь.

ХХ. Сам же говоришь, будет пожар, разве нет?

АА. Но не здесь. Пожар начнется наверху, у свободных людей. А здесь, внизу, живут люди императора.

ХХ. Все равно.

АА. Совсем не все равно. Это не наш пожар. Это их пожар.

ХХ. Тоже годится.

АА. Но это не пожар императора. Это пожар республики.

ХХ. Ну и пусть.

АА. У нас нет прав на этот пожар. Нам не следует вмешиваться не в свое дело. Можем, самое большее, постоять под лестницей и понаблюдать снизу, как и подобает рабам. Вид снизу тоже имеет свои преимущества. Например, женщины, бегущие от пожара... Ты получишь великолепную возможность... А кроме того? Что нам до их пожара? И дом это не наш, и свобода не наша. Не суетись, оставь свое барахло. (АА наливает коньяк, с кружкой в руке переходит на левую сторону сцены, встает лицом к залу, боком к ХХ. Тот оставляет чемодан, узел и пса Плуто возле двери и оборачивается к АА.) Я пью за тех, кто не имеет права поджечь себя сам и потому они вынуждены ожидать, пока не воспользуется своей привилегией император. И вот они ждут, в тишине и во мраке, в ходе и оцепенении, пока не озарит их и не согреет эта прометеевская феерия, этот последний, великодушный дар императора. Да, господа. Пока не озарит и не согреет. Ибо ничто так не озаряет и не согревает нас, верноподданных, как хороший, мастерски разожженный пожар. За наших братьев! (Поднимает кружку. Тем временем звук сирены достигает своей кульминации. ХХ гасит свечу. Какое-то время царит полная темнота. Внезапно лампочка загорается ярким, резким светом. Сверху доносится громкий радостный возглас "Ааааа", как это обычно бывает, когда группа людей, собравшихся в одном помещении, приветствует появление света после полной темноты. Теперь АА и ХХ стоят друг против друга лицом к лицу, АА с поднятой кружкой, а ХХ с занесенным для удара топором. Неподвижная сцена, длящаяся в течение нескольких секунд. АА приближается к ХХ и подает ему кружку. ХХ опускает топор и принимает кружку.) Ну, поехали.

ХХ. Никакого пожара нет.

АА. Это не обязательно были пожарные. Могла быть и полиция.

ХХ. Ты же говорил - пожар.

АА. Гипотеза. Могла быть и забастовка.

ХХ. Электричества?

АА. Водопроводчиков и электриков. Потому и воды не было. (Пауза.) Ты хотел меня убить? (ХХ утвердительно кивает.) Понятно. Решил, что будет пожар. Огонь уничтожит следы, труп сгорит, никаких улик. Я исчез в результате пожара. Ну и ну, не предполагал в тебе подобной сообразительности. (Наливает коньяк в другую кружку, стоящую на столе.) Но скажи, ты что, действительно поверил, что будет пожар? Поверил в то, что я говорил о пожаре... буквально?

ХХ. Нет.

АА. Тогда как же?.. (ХХ достает из кармана спички, подбрасывает коробок на ладони, снова прячет спички в карман.) Смотрите, смотрите-ка, час от часу не легче. Значит, не только убийство, но еще и поджог. (Поднимает кружку.) За мое здоровье. (Оба пьют.) Так ты поверил, что я... Ты и сейчас полагаешь, что я мог бы написать донос?

ХХ. А почему нет? (Садится на левый стул.)

АА. Может, ты и прав. Черт его знает, на что бывает способен человек, ручаться нельзя. Но только я не написал бы. И вовсе не потому, что не смог бы, а потому лишь, что это излишне. Ты и так не вернешься. Тебе еще нужен топор? (ХХ молчит.) Ни за что не вернешься; если бы ты даже убил меня из страха перед доносом, все равно не вернулся бы. Зачем же мне тогда писать донос? Успокойся. Я не стану писать.

ХХ. Нет?

АА. Нет. Дай мне это. (Встает и берет из руки ХХ топор, относит его в угол.) И благодари Бога, что тебя постигла неудача. Что бы ты без меня тут делал, один... Разве не лучше, что остаемся вместе?

ХХ. Я тут не останусь.

АА. Останешься, останешься, хотя и не осознал еще этого.

ХХ. Я хочу воротиться.

АА. Конечно же, хочешь. Я верю тебе. Для того ты здесь и находишься, чтобы вернуться. Возвращение - единственный смысл твоей жизни. Иначе ты не вынес бы здесь ни минуты. Сошел бы с ума или покончил с собой.

ХХ. А кто мне запретит?

АА (обернувшись направо, туда, где ХХ оставил свои пожитки и пса Плуто). Плуто, к ноге!.. Ах! Ну что за упрямое создание. (Идет направо и берет куклу в руки.)

ХХ (встает со стула). Не трогай его.

АА. Не съем же я его. Вот видишь, бездельник. Дядя тебя ревнует. Никогда не даст поиграть с тобой... Но это же ненормально, такая привязанность к дурацкой собаке. К тому же еще и набитой.

ХХ. Положи!

АА. Почему? Мне что, даже погладить его нельзя? Что это ты так ревниво к нему относишься? Это подозрительно.

ХХ. Ничего я не ревную. (Садится.)

АА. А как ты заботишься о нем... Песик аж лопается от кормежки, смотри какой толстый стал. Чем ты его кормишь?

ХХ. Ничем. Он набитый.

АА. Вот именно. Но чем? Что у него внутри?