Конвой - Станислав Васильевич Вторушин

мимо. Иван Спиридонович постоянно ругал ее за то, что не кладет газету в почтовый ящик. Ведь дождь может намочить. Но та делала по-своему. Позавтракав, он сходил за газетой, вернулся к столу и развернул ее.

Ничего интересного не было. Раньше публиковали хоть сводки надоев молока и заготовки кормов, отчеты с пленумов райкома, где обязательно какому-нибудь председателю колхоза попадало за плохую работу, а теперь вроде и писать не о чем. Молока нет, корма никого не интересуют, райкомов тоже не стало. Зато появилось много объявлений. Иван Спиридонович начал читать их, чтобы скоротать время.

Чего только не было в этих объявлениях, но, в основном, кто-то что-то продавал. Один предлагал нетель, другой двух овечек, третий гусей. Он пробежал объявления через строку. Но на одном задержался. «Продаю мужские валенки, дешево», — гласило объявление. С чего бы это человеку продавать валенки посреди лета, когда они ничего не стоят, подумал Иван Спиридонович. Зимой без них никуда. Значит, продает не свои. А чьи же тогда? Да, видать, у него кто-то помер, вот и продает.

Он отложил газету. На душе было скверно. Вот так живешь, живешь, думал он, а потом твои валенки станут никому не нужны. Вот и я жизнь прожил, а что сделал? Чему учил детей? Все время говорил им о светлом будущем, а привел в кромешную тьму. На работу устроиться и то не могут. Одна дорога — в тюрьму. Или охранником, или зэком.

При воспоминании о тюрьме он встал, нервно прошелся из угла в угол. Взгляд снова упал на газету. И тут пришла мысль обратиться через газету к жителям города, рассказать о стройке. Чем больше людей поднимется против нее, тем легче остановить строительство.

Он достал из тумбочки несколько чистых листов бумаги, ручку и сел за стол. «Ни один город Сибири, кроме Тобольска, не имеет такой истории и такой славы, как наш Рудногорск, — начал Иван Спиридонович. — Его заложил по указу императрицы Екатерины II горнозаводчик Акинфий Демидов. В нашем городе была построена первая в мире конная железная дорога».

Далее Иван Спиридонович описал, каким был город с его красавицей церковью, купеческими домами, трактирами и постоялыми дворами. Его и сейчас можно возродить, обращаясь к жителям, писал он. В горах вокруг города много руды. Рядом тайга, богатая лесом, ягодами, зверьем. Не оскудела и пашня. На той же бывшей фабрике можно организовать любое производство. Но вместо этого в ней решили разместить колонию строгого режима. И кладбище у горожан и зэков теперь будет общим. Так что же — хоронить на нем Наташу Кораблеву, трагедию которой мы все помним до сих пор, и рядом с ней тех, кто ее убил? Колония — это конец нашему городу, это беспощадный приговор ему. У нас не окажется ни работы, ни надежды на будущее. Мы должны спасти город, который является нашим общим домом. Пишите письма в редакцию, мы отдадим их городским властям, чтобы они защищали нас перед произволом высших начальников. Если мы будем едины и решительны, мы победим, закончил Иван Спиридонович.

Он отложил письмо и перевел дух. Пока писал, устал настолько, будто вскопал огород. Посидел немного, перечитал письмо, сложил его вчетверо, сунул в карман пиджака. Повернул голову и, наткнувшись взглядом на Варину шаль, которая все еще висела на спинке стула, почувствовал, как защемило сердце.

Какой светлой казалась им послевоенная жизнь. Не хватало самого необходимого, а настроение было радостное. Люди верили: войны теперь не будет долгие годы, а раз так, то жизнь начнет становиться все лучше и лучше.

Бедность не угнетала. Они с Варей спали на узкой железной кровати. Чтобы уместиться на ней вдвоем, Варя клала голову ему на плечо, он чувствовал на шее ее легкое дыхание, и на него наплывала такая нежность, что Иван Спиридонович, вытянув руку вдоль Вариной спины, осторожно прижимал ее к себе и целовал волосы. От них исходил еле уловимый аромат не то ромашки, не то березового листа, настоем которых она их ополаскивала. От этого запаха, от ее теплого податливого тела начинало учащенно стучать сердце. Он нежно целовал ее в лоб, в закрытые глаза, в теплые губы, а она все теснее прижималась к нему. Пока они не сливались в одно целое. Какое богатство может заменить эти мгновения, какая сытая жизнь может быть сильнее любви?

Дочка родилась у них поздно. К тому времени они уже обзавелись и полутораспальной кроватью с панцирной сеткой, и мебелью. А любовь оставалась все такой же трепетной и нежной, они не могли обойтись друг без друга и дня, и Иван Спиридонович, ощущая всегда рядом с собою Варю, думал, что самое большое его богатство — это жена. Главное, чтобы была любовь, чтобы ты и она были как одно целое...

Он переложил письмо из бокового кармана пиджака во внутренний, еще раз тяжело вздохнул, глядя на Варину шаль, и отправился в редакцию.

Редакция районной газеты «Прогресс» располагалась на втором этаже старого деревянного здания с прогнувшейся крышей. Первый этаж занимала типография, оттуда всегда доносился стук печатных машин и острый, совсем не похожий на другие, запах типографской краски. Держась за деревянные отполированные перила, Иван Спиридонович поднялся по крутой скрипучей лестнице. Поднимался он долго, медленно переставляя ноги со ступеньки на ступеньку, словно раздумывал: следует ли делать следующий шаг? Его не покидало сомнение в необходимости собственной затеи.

Он хорошо знал свою районную газету. Она не ввязывалась ни в какие конфликты. Если раньше газета могла критиковать любого председателя колхоза, а о заведующем фермой уж нечего и говорить, то сейчас, когда страна обрела свободу слова, газетчики словно проглотили языки. Центральное телевидение исходит ядовитой слюной по поводу тех или иных партий и политических деятелей, районная же печать ни в какие дрязги не лезет. Вроде и критиковать стало некого. Он с горечью думал об интеллигенции, которая пыжится выдавать себя за властителя народных дум, а сама состоит из вечных рабов. А рабами можно только повелевать. Тот, кто не в состоянии постоять за себя, не может защитить других. С такими мыслями он и зашел в кабинет редактора Николая Пронина.

Тот сидел за столом, заваленном бумагами, и что-то читал. Оторвав голову от бумаги, он кивнул Ивану Спиридоновичу и, показав рукой на стул, снова углубился в чтение. Потом, отодвинув листок, поднял на гостя глаза и спросил:

— Каким ветром? Я уж и не помню, когда видел вас последний раз, — и, опустив глаза, тихо произнес: — Примите