Игра в четыре руки - Борис Борисович Батыршин

class="p1">Я сделал паузу. Класс потрясенно молчит. Как и Геша. Как и затаившийся в нашем общем сером веществе Женька.

– Все. – И не удержался: – Евгений Абашин доклад закончил.

Это сработало как спусковой крючок – заговорили все разом. Не вставая, не поднимая рук, не дожидаясь позволения историка.

– Что, правда такое было?

– Где ты это прочел?

– А почему в учебнике об этом нет?..

– Читал, Пикуля, «Баязет»? Там тоже…

Громкий стук – Геша постукивает обломком указки по столу, призывая класс к порядку.

– Кхм-м… – Он натужно откашлялся, и я заметил, что глаза у него покраснели. – Садись, Абашин. Отлично. – И, чуть помедлив: – В следующий раз, пожалуйста, предупреждай…

Математичку Клавдию Васильевну, средних лет даму с внешностью и манерами не успевшей состариться колдуньи Бастинды, мы недолюбливали. Да и не за что было ее любить, если честно: Клавдиша – смерть всему живому, и прежде всего самой математике. Алгебра всегда была для меня бичом божьим. Геометрия же если и шла полегче, то лишь самую малость. Так что этот год нам с Женькой придется как-то пережить, и тут надежда на жалкие ошметки моих институтских знаний. Все же Бауманка – это серьезно, особенно если родная бабуля когда-то преподавала там математику в ранге профессора. Увы, ее кровь во мне точно отдохнула… Ну да ладно, матанализ пойдет только в девятом классе, а там должна прийти другая учительница.

На этой мысли я себя осадил. Я что, собираюсь, подобно книжным попаданцам, взрослеть, готовя себя (и альтер эго, конечно) к великой цели – но когда-нибудь потом, в далеком будущем? Ох, сомнительно, что я тут ради такого именно расклада. Уж очень все… не то чтобы зыбко… Построено на своего рода динамическом равновесии. И наше с Женькой «соседство», подразумевающее нахождение какого-то компромисса, а вовсе не полное поглощение, а то и замещение его личности моей. И флешбэки эти… в смысле – этот. Потому как до сих пор случился только один. Но что-то подсказывает мне, что им дело не обойдется. Так что не стайер я, не стайер. Моя дистанция – в лучшем случае полторашка, да и то…

Урок тем временем шел своим чередом. Тема была не бей лежачего:

– В курсе седьмого класса вы начали изучать векторы и действия с ними. В этом году изучение будет продолжаться. Поэтому сначала вспомним основные сведения о векторах…

В общем, до конца урока я пребывал в медитативной дреме. Аст (на этот раз я устроился подальше от учительского престола) поначалу толкал меня локтем, но быстро понял бессмысленность этого занятия и отстал. Я же лениво наблюдал за попытками Женьки обрести контроль над телом – безрезультатные, в общем, попытки. Так, дернется чуток рука или голова повернется в сторону нашей классной секс-бомбы Оленьки Канищевой – вот кому мода конца семидесятых на экстремальное мини пришлась особенно кстати…

А вот когда прозвенел наконец звонок, и мы выскочили с облегчением в коридор – вторая перемена, аж четверть часа! – меня накрыло. Всерьез. Потому что… Мы, наш класс «А», был дружен – и в последние два года учебы, и потом, после школы. Встречались, общались, перезванивались. А раз в год, девятнадцатого октября, в «день лицеистов», собирались у памятника на Пушкинской. Кое-кто переженился, потом развелись, ясное дело… Другие пропали с концами, а кто-то и сохранил школьную связь на долгие годы.

И вот – они. Все. Подумайте, каково это – видеть вокруг своих живых мертвецов, уже оплаканных и потерянных годы назад. Желтый лоб этого целовал на отпевании. Гроб того нес. Этому на могилу – нет, на плиту, под которой капсула с пеплом из горелого БТРа – приносил цветы. И они, живые, рядом, огрызаются если случайно толкнул в суете большой перемены… А других, о ком услышал случайно: «Ада Михайловна… Помнишь твою первую учительницу? Умерла два года назад» – ты встречаешь в школьных коридорах, деловитых, грустных, веселых, не знающих своей обреченности. Тот разбился на мотоцикле, этот попал в плен в Кандагаре, а через неделю его голову подкинули к блокпосту – без глаз, ушей и языка. Этот умер в сорок, этот – в сорок три, от цирроза, спился, ясное дело… А этот – жив, но не выходит из дома, перенес четыре операции. И живы еще Высоцкий, Окуджава и Визбор. БГ – молод, ни у кого нет ни смартфона, ни даже интернета. И друзья кричат тебе с другого конца школьной рекреации: «Женька, давай сюда!» – а ты поворачиваешься и видишь кучку стариков, мертвецов и предателей в юных телах…

Да, сейчас я вполне могу сработать под девочку Алису из финальных кадров «Гостьи из будущего» и рассказать каждому, что его ждет. Только вот обрадуют ли их мои откровения? Нет уж, нафиг такое попаданство. Остается надеяться, что Женька не способен воспринимать мои эмоции и главное – мою память в полном объеме. Пока не способен.

И тут – щелкнуло. Уж не знаю, наложилась ли Женькина попытка на мой эмоциональный всплеск, или я сам интуитивно захотел спрятаться поглубже, уйти в мозговую тину – что угодно, лишь бы подальше от этой реальности, – а только из узкого тупичка возле кабинета труда на первом этаже наше общее тело вывел уже он. Я перепугался, что у альтер эго случится после такого насыщенного утра откат, и он с ревом ужаса кинется в медкабинет. Откуда его увезут прямиком в заведение, где персонал необычайно ласков, двери в палатах лишены ручек, а рукава рубашек, по странному капризу портного, завязываются за спиной. Но Женька приятно меня удивил. Нет, завис, конечно, ненадолго, благо перемена была длинная, в четверть часа. Но – собрался, выбрался из «убежища» и поплелся на третий урок. А мне оставалось только сидеть в уголке и обдумывать случившееся.

Выходило так, что после того, первого щелчка, поменявшего нас местами, мой разум испытал нечто вроде эйфории. Отсюда и все последующее фанфаронство – что на лестнице с завучихой, что потом на уроке истории. Почему? А кто его знает. Вот, к примеру, объяснение: немолодой разум не справился с выбросом молодых гормонов, захлестнули эмоции, а в результате…

Впрочем, ничего страшного ведь не произошло? На переходный возраст можно списать многое, особенно в самом начале учебного года, после трехмесячного перерыва. А вот дальше следует быть осторожнее. Пусть Женька сейчас обвыкнется с мыслью, что нас в его теле двое – похоже, это он уже понял. И прошелся-таки по самым верхам моей памяти. Успокоится, уверится, что его не собираются выбрасывать на помойку, чтобы освободить место для другого разума.