Путешествия Лейлы - Дания Жанси

Сену. Было холодно, из гостиницы, в бальной комнате которой и готовился праздник, она так и не вышла. Лежала то в ванной, то под одеялом. В новогоднюю ночь вдумчиво жевала белые гребешки и крабов на гала-ужине, время от времени заводила с соседями по столу короткие беседы, танцевала под живое пение всемирно известного, оказывается, певца. С нетерпением ждала полуночи, чтобы загадать желание под бокал шампанского, ответить на сообщения пары друзей из России, мамы и пойти наконец спать. Misérable.

* * *

Другая провальная поездка была на родину отца. Лейла долго не могла решиться, побывала в сорока пяти странах до. Ливан, или на арабском Любнан, был полон этой любви, манил сказкой из детства, оттуда приезжал нарядный папа с диковинными конфетами. Пилот, герой, он летал по всему миру еще в золотую эру авиации, он должен понимать свою дочь как никто. Отец оставил их когда-то, но попробовал бы кто выдержать характер мамы, та даже не хотела давать его контактов теперь. И ладно, Лейла все может сама. Нашла его в «Фейсбуке» среди десятков Зиядов и Хасанов, написала, отправилась в путь. С трепетом слушала приветствие капитана на борту – она летит к папе, папа тоже пилот. Вспоминала его улыбку.

Отец встретил в аэропорту. Осунулся, потемнел, съежился, совсем как полуразрушенные колониальные усадьбы, которые они проезжали по дороге к нему домой. Еще были небоскребы вдали и узкие улицы с двух– и трехэтажными пыльными зданиями, со стенами сплошь в выбоинах, как старые памятники в Риме. Папа объяснил – то следы от пуль, тут неспокойно в последние десятилетия. Были и мандариновые деревья на обочинах, как в Греции, которая через море, или в Израиле, который дальше по побережью. Лейла могла остаться и дольше чем на несколько дней и остановиться в хорошем отеле. Но хотела так: попробовать быть семьей и чтобы убежать было некуда.

Еще в машине он попросил накинуть платок на голову, уточнил: только в их районе. Под взглядами мужчин на улице они быстро прошли во двор. Надо было подняться на четвертый этаж, и лифт не работал, отец долго извинялся: «Свет отключают по полдня в этой части города, сейчас его как раз нет». Квартира была просторной и по местным меркам роскошной, с лоджии открывался вид на бейрутские кварталы, которые ступенями шли вниз к морю. Песочные шторы закрывали балконы домов вокруг, как в Италии, только не от солнца, а от посторонних взглядов, чтобы женщины могли ходить дома без хиджабов.

Отец жил со старшими братом и сестрой, они не виделись по многу лет, а к старости съехались вместе в районе детства. Сестра вышла замуж в соседней Сирии, а брат всю жизнь провел здесь же, в Бейруте, даже теперь каждое утро наряжался и шел куда-то по делам. Дядю встретили позже напротив мечети недалеко от дома, тот стоял за столиком с сигаретами, почему-то лицом к проезжей части. Он проводил так каждый день последние двадцать лет, думая, что работает. Перебрасывался иногда парой фраз с прохожими и опять деловито отворачивался. «Давай не будем его отвлекать, и дома не надо расспрашивать», – добавил шепотом отец и потянул Лейлу к улице напротив, взял за руку впервые. Теплые, сильные руки папы, героя, пилота. «Здесь есть еще одна такая, невеста, ходит по улицам в потрепанном белом платье и запыленной фате. Ее жених погиб под обстрелом лет тридцать назад. Может, увидим и ее».

Папа делился историями Бейрута, показывал город, но сам не был его частью. С тех пор, как вернулся на родину, он почти все время проводил в комнате, никуда не ходил и ни с кем не виделся, был здесь как бы чужим. А вот тетя стала своей и Лейле, и городу, и району. Пусть обе не знали родных языков друг друга, арабского и русского, пусть тетя с трудом говорила на английском, а Лейла на французском, каким-то образом они друг друга понимали. Женщина смеялась, обнимала племянницу, учила готовить пасту мутабаль, для которой баклажаны надо до копоти запекать прямо на открытом огне газовой плиты.

В последний день в Бейруте, на набережной с длинной полосой яхт, папа вспоминал племянницу Линду, дочь тети: «Она всегда была умницей и красавицей, твоя кузина. Вы похожи. Работала администратором в самом шикарном отеле, там собирался весь свет». Лейла молчала, смакуя про себя пусть неявную, но похвалу и ей. «Школа была в христианской части города, а живем мы в мусульманской, и вот она каждый день переходила через блокпосты туда и обратно, представляешь. Но детей спокойно пропускали, да и надо же им было где-то учиться». «Отважная девочка. А где она сейчас?» – Лейла смутилась. Папа как-то отстраненно ответил про теракт, в котором убили их премьер-министра. «Это случилось как раз в том отеле, вон там, где пустырь. Многие тогда погибли, и Линда тоже».

В торговом центре Лейла увидела выставку об истории Палестины и Израиля, об увеличении доли евреев в населении этой земли с трех процентов в конце XIX века до абсолютного большинства сейчас, притеснениях палестинцев и насилии над ними на своей же земле. Из всего тяжелого, выталкиваемого из памяти осталось то, что в наши дни на каждого израильтянина выделяется питьевой воды в разы больше, чем на палестинца.

– Неужели, убивая дракона, всегда обязательно самому становиться таким же? Ну как так? Ну почему?

Лейла долго еще роптала, но папа был на удивление безучастен.

– Знаешь, тут об этом не принято говорить, но ведь многие палестинцы поначалу сами продавали землю евреям.

Они общались потом через «Фейсбук». Отец всегда отвечал, что сидит дома, ждет, когда закончится очередной невыносимо длинный день. На приглашения приехать в гости отнекивался. Написал однажды, что тетя умерла, но нет, прилетать не стоит, ничего особенного не планируется. А дядя, наверное, до сих пор торгует сигаретами у мечети, про него папа не писал.

* * *

По большому счету Лейле нравилось быть эдаким космополитом, оставаться над всем и вне всего. Для этого часто приходилось выходить из уже привычного, уютного пространства в новое, поначалу необъятное и холодное. Будто любое понимание мира – только мыльный пузырь того или иного размера и прозрачности. И вот ты расширяешься, выходишь за пределы своего мозга, тела, города, культуры. Бросаешься в другие. Один мир, другой, потом третий, четвертый и пятый – остановиться невозможно. Скользишь между реальностями: сегодня тут, завтра там, обыденно и привычно, просто вариантов настоящего много, везде они свои.

Или тяжелой работой души соединяешь