Абвер: щит и меч Третьего рейха - Юлиус Мадер

При этом работа под руководством Канариса была далеко не легкой. Он требовал чрезвычайно много от своих подчиненных, особенно от ответственных руководителей отделов. Он сам был одержим работой. Как многие немцы, он не умел перекладывать ответственность на других. Он брал все решения на себя, и поэтому на его плечах лежала всегда тяжесть, превышавшая все человеческие возможности. Естественно, для личной жизни у него с каждым годом оставалось все меньше времени.

Им овладело лихорадочное беспокойство. С началом войны он все чаще ездил из одного зарубежного центра разведки в другой. Чем больше становилась тяжесть работы, которую он сам на себя взвалил, тем нетерпеливее он становился. Его живой ум и врожденная способность комбинировать, еще больше развившаяся с годами, зачастую позволяли ему угадывать суть дела быстрее, чем ему ее преподносили. Пространные доклады нервировали его. На крупных заседаниях, которые проводились совместно с другими учреждениями, где он должен был участвовать, ему становилось трудно справиться со своим нетерпением. Во время докладов, которые читались с большой серьезностью, он усмехался и высказывал вполголоса иронические замечания, так что господам, которые его сопровождали, часто было очень трудно сохранять серьезность. Его подчиненным пришлось научиться преподносить ему все в самой короткой и сжатой форме. В противном случае у них не было никаких шансов поговорить с ним о своих делах. С другой стороны, то, что в результате этого иногда приходилось опускать не слишком важные детали, таило в себе определенную опасность. Если какой—то отдел входил в конфликт с другими учреждениями, что было неизбежным вследствие многократно пересекающихся компетенции в чрезвычайно сложной ведомственной ситуации в Третьем рейхе — будь то вермахт, партия, СС или гестапо, — тогда несчастный руководитель отдела должен был приготовиться выслушивать упреки Канариса: «Мне неправильно доложили!» Во время таких неудач он целиком снимал с себя всю ответственность, что, впрочем, не мешало ему с величайшей энергией и всеми силами вступиться за своего подчиненного.

Нетерпение заставляло его ненавидеть все общественные виды транспорта. Он ездил по возможности на автомобиле, на дальние расстояния летал на самолете. Один из ближайших сотрудников, рассказывая о его почти детском нетерпении, приводит в качестве типичного примера случай в одной поездке. Канарис ехал поездом из Висбадена в Берлин. Сначала он ругал поезд, который все время ехал со скоростью около 100 километров в час, называя его «эта почтовая карета». Он заставил одного из сопровождавших его офицеров пойти к машинисту локомотива и заставить его ехать быстрее. Он не успокоился, пока офицер не пошел и не вернулся, сообщив, что передал приказ. Поэтому не удивительно, что один из профессиональных военных, который долгое время занимал ответственный пост под руководством Канариса, охарактеризовал его как «одного из самых трудных начальников в его тридцатилетней военной карьере». И все же все его подчиненные пошли бы за ним в огонь и в воду.

В особенности к нему были привязаны молодые подчиненные и женщины, работавшие в учреждении; от них он хотя и требовал также полной отдачи и неустанной работы, но обращался с ними всегда с исключительной любезностью. Также его привычка, унаследованная от службы в морском флоте, при случае обращаться к своим подчиненным на «ты», способствовала тому, что между ним и младшими сотрудниками установились отношения, как у отца с сыновьями.

В кругах разведки часто спорили о том, хорошо ли Канарис разбирался в людях. Есть немало оснований, чтобы усомниться в верности его суждений о людях. К примеру, в своей кадровой политике он находился под сильным влиянием неоправданных симпатий и антипатий. Свой вывод о человеке он делал быстро, чаще всего при первой встрече с ним. Даже если человек, внушивший ему при первом знакомстве антипатию, доказывал свои деловые качества и надежность, это не меняло его отрицательного мнения, однако никогда не отражалось на его отношении к человеку. С другой стороны, он мог терпеть и даже поощрять в течение нескольких лет людей, которые ничего из себя не представляли, но по той или иной причине чисто по—человечески были ему симпатичны. Однако все сказанное еще не доказывает, что он плохо разбирался в людях. Потому что, с другой стороны, многое говорит о том, что он видел людей, с которыми имел дело, насквозь. Может быть, то, что он убирал из своего окружения также и дельных сотрудников, которые когда—то действовали ему на нервы, и одновременно терпел в своем окружении нескольких бездарей, потому что ему нравились их внешние данные, даже если он видел их деловую никчемность, было актом самозащиты для его итальянской чувствительной натуры. Если посмотреть на главных сотрудников, которыми он себя окружил и которых умел удерживать, то этот выбор никак не говорит о том, что Канарис не разбирался в людях. Один из тех, кто до последних дней его деятельности на посту начальника разведки был с ним тесно связан, делает замечание, которое необходимо здесь привести, потому что оно объясняет некоторые странные решения адмирала: «Он обладал, — пишет этот сотрудник, — при всем своем необычайном таланте быстро все схватывать и комбинировать еще и способностью сразу понимать, насколько подчиненный был в состоянии исполнять данные ему приказы. Если они выходили за рамки понятливости подчиненных (а это случалось довольно часто, и несмотря на это, при определенных обстоятельствах приказы должны были даваться именно так), то он сразу подстраховывал ожидаемые ошибки перекрестными приказами третьим или четвертым лицам и таким образом исправлял уже сегодня ошибки, которые были бы сделаны послезавтра».

Канарис в кругу своих сотрудников был не совсем осторожен в высказываниях о режиме. Не раз после ежедневной «колонны» Пикенброк или начальник какого—нибудь другого отдела обращали его внимание на то, что он высказывал вещи, которые не совсем годились для круга, выходящего за пределы доверенных лиц. Потому что в «колонне» участвовали также люди, которые, как, например, советник интендантства Теппен, тот или иной сотрудник имперского отдела и так далее, не имели никакого отношения к вопросам, касающимся непосредственно разведки, и политическим соображениям, вытекающим из них. Канарис в ответ на такие предостережения имел обыкновение в следующей «колонне» компенсировать свои слова, сказанные в прошлый раз, обильными лояльными высказываниями. Но на войне он потом разработал новый метод, поделив свои ежедневные совещания на две части: в первой, где принимал участие более широкий круг людей, обсуждались только служебные вопросы общего характера, в то время как более секретные темы оставались для второй части, на которой присутствовали лишь начальники отделов.