Другая Шанель - Альфонсо Синьорини

– Вы отдаете себе отчет в том, что произошло? Вы одни разгуливали там, куда воспитанницам вход запрещен. Это тяжелый проступок, это непозволительно! Ведь без надзора вы могли совершить самые ужасные нарушения. Я вынуждена наказать вас. И не только для того, чтобы этого больше не повторилось, но, прежде всего, чтобы вы очистились от скверны. А теперь идите. Вами займется сестра Джульетта. Разговор окончен!

День после этого тянулся как резиновый – не так-то просто дожидаться наказания. С вечерней трапезы они вернулись в семь. И уже спустя две минуты на пороге выросла сестра Джульетта.

– Рабы Божьи…

Эту формулу они уже знали наизусть. Их имена звучат как имена преступниц, которым грозит смертная казнь.

– За мной! – командует монахиня.

Куда их ведут? Может, в ту самую подвальную комнату, о которой воспитанницы рассказывают шепотом? Там «избавляют от греха», но что это значит? От коридора на нижнем этаже подвал отделяет тяжелая дверь из темного дерева. Вот-вот эта дверь распахнется…

Странно, но путь их лежит вовсе не в подвал. Сначала они идут по одному коридору, затем по другому, подлинней, потом еще по одному, пока наконец не останавливаются перед маленькой дверцей. Сестра Джульетта извлекает из кармана связку ключей, находит среди них нужный и отпирает дверь.

– Входите!

Внутри стоит стул, приставленный к столу, на котором в беспорядке разложены вязальные спицы. Чуть в отдалении – кресло-качалка с двумя клубками шерсти на сиденье.

– Итак, объясните мне, чем вы занимались?

– Матушка… – лепечет Габриель, но ее тут же прерывают.

– Не смей и вздохнуть, пока я тебе не позволю! Вас ждет наказание. Но сначала я должна понять, почему вы там оказались. Ну же, отвечайте. Теперь я разрешаю говорить.

– Матушка, я потеряла заколку, и мы ее искали. Я попросила Антуанетту помочь мне. Мы даже не заметили, что остались одни…

Антуанетта молчит, парализованная страхом. Ее пугает наглое вранье старшей сестры. Бог карает за ложь…

– Я не верю тебе, – ледяным тоном произносит монахиня. – Мы обнаружили, что дверь в гардеробную была открыта. Вы хотели что-то украсть оттуда. Или еще того хуже. И вот за это вы заслуживаете самого строгого наказания.

Габриель не отводит глаза. Почему-то ей кажется, что страшного наказания не будет.

– В таких случаях нарушительниц ждет порка. И месяц двойной работы и молитв, – продолжает сестра Джульетта.

Порка? И кто же этим займется? Глаза монахини совсем не злые. Скорее, печальные… Габриель все больше укрепляется в мысли, что порки они избегнут.

Странная, странная сестра Джульетта… Пройдет восемнадцать лет, прежде чем тайна этой женщины приоткроется.

…В то сложное время Габриель открыла в Довиле большой магазин, в котором продавала платья, сводящие с ума многих француженок.

– Здравствуйте! Это вы мадемуазель Шанель?

В ателье вошла женщина лет пятидесяти. У нее светлая кожа, руки странно подрагивают. Ни своим поведением, ни внешностью она даже отдаленно не напоминает тех клиенток, которые обычно заходят в новый магазин. Клиентки Шанель – состоятельные дамы, чьи мужья облачились в военную форму, чтобы командовать полками. Но эта женщина явно небогата.

– Нет, госпожа, – вежливо отвечает миловидная продавщица. – Меня зовут Адриенн. Что вам угодно? Платье?

– О, нет, что вы! Простите, но мне нужно поговорить с мадемуазель Шанель.

Адриенн – младшая сестра Альберта, и Габриель во всем ей доверяет, так будет до самого конца. Она родилась спустя несколько месяцев после того, как Жанна Деволь произвела на свет свою вторую дочку. Словом, Габриель она приходится тетей, хотя по возрасту младше нее.

– Хорошо, но тогда вам придется немного подождать. Мадемуазель вышла и сказала, что вернется… А, вот и она. Уже вернулась.

Габриель попала под сильный дождь. Войдя в магазин, она направила свой взгляд на неизвестную посетительницу, одновременно пристраивая мокрый зонтик у входной двери.

– Привет, Адриенн! Меня спрашивали?

– Похоже, да, Коко. Тут одна госпожа желает поговорить с тобой.

Женщина молча слушает их диалог.

– Чем могу быть полезна, мадам?

– Мое имя Пардье, – с готовностью откликается та. – Жозефина Пардье. Вам оно ничего не скажет, потому что мы с вами не знакомы. Но я здесь потому, что вы знали мою сестру, хотя я совершенно уверена, что и ее настоящее имя вам не известно.

Теперь Габриель смотрит на женщину с нескрываемым любопытством.

– Вашу сестру? Простите, но я не понимаю…

Дама поднимает вуалетку, спускающуюся на лицо с полей шляпки, и становятся видны ее глаза. Эти глаза Габриель немедленно узнает.

– Мадемуазель Шанель, моя сестра – та самая монахиня из монастыря Сакре-Кер в Обазине, Джульетта…

В животе у Габриель что-то сжимается, она чувствует, как густая краска заливает ее лицо.

– На самом деле ее звали Симона. Симона Пардье.

– Я помню ее! – восклицает Габриель, пытаясь погасить пожар, разгорающийся внутри. – Конечно, я ее помню. Где она сейчас? Все еще там, в Обазине? Как она?

Несколько мгновений Жозефина Пардье молчит. Потом отвечает:

– Она умерла, мадемуазель. Это произошло пять дней назад. И наверное, для нее это было освобождением. Она давно уже страдала от тяжелой болезни, которая в последние годы приковала ее к креслу. К сожалению, разум тоже покидал ее… Но Симона успела рассказать мне историю, связанную с вами и вашей сестрой. И сейчас я здесь именно из-за этой истории.

– История обо мне и моей сестре? – с замиранием в сердце откликается Габриель.

– Да, мадемуазель.

Габриель владеет только одно желание – убежать. Схватить зонтик, с которого еще стекает дождевая вода, и выскочить под ливень, разом смывающий и дорожную пыль, и горькие мысли о войне. Больше всего на свете ей сейчас хочется этого… А может, лучше сказать посетительнице: «Извините, мадам, но у меня очень много дел и нет никакого желания слушать вас»? Пока она раздумывает, как поступить, уже поздно что-либо предпринимать. Так, волею случая, госпожа Пардье получает возможность начать свой рассказ.

– Я сразу хотела бы прояснить одну вещь, – говорит она. – Мне мало что известно о жизни моей сестры в монастыре. Но зато я хорошо помню, что случилось до этого. Она была младше меня на два года. Однажды, когда ей не было и восемнадцати, она вернулась домой, жалуясь на плохое самочувствие. Наша мама сперва не обратила на это особого внимания, но потом стала замечать, что Симону каждый раз тошнит после еды. Ей не понадобилось много времени, чтобы понять, в чем тут дело. Расследовать, кто виноват в беременности ее дочери, было бессмысленно. Симона, рыдая, клялась, что жизнь готова отдать за этого мужчину и за еще не родившегося ребенка. Надо ли говорить, что она и не собиралась от него избавляться… Нам удалось скрыть все это от отца на несколько недель. Наш папа, Филипп Пардье, был органистом в бенедиктинском аббатстве в Сарла, местечке, где родились мы с Симоной…