Любовные утехи богемы - Вега Орион

По словам Казановы, все сестры буквально попадали при виде двадцати гиней, вышедших из кошельков нашего героя и его друга. Как и подобает, самая младшая оказалась лучше всех.

И чтобы завершить эту историю в самом гнусном ключе, Казанова поведал, что мать, делая вид, что не замечает интереса, который он питал к ее потомству, предложила ему брак: «Я предлагаю вам мои руку и сердце; станьте моим мужем, и вы станете их отцом и нашим общим хозяином».

Его тело — металл, в нем изобилие силы: четырехкратный сифилис, два отравления, 12 ударов шпагой, страшные годы в венецианской и испанской тюрьмах.

Один из его современников вспоминал:

«Он был бы красив, когда бы не был уродлив: высок, сложен как Геркулес, лицо смуглое, в живых глазах, полных ума, всегда сквозит обида, тревога или злость, и оттого-то он кажется свирепым. Его проще разгневать, чем развеселить, он редко смеется, но любит смешить… Некоторые его комедии не смешат. Отдельные философские сочинения поверхностны — все прочие язвительны, оригинальны, остры и глубоки. Он кладезь премудрости, но до отвращения, часто цитирует Горация. У его шуток привкус аттической соли. Он чувствителен и отзывчив, но стоит его хоть чем-нибудь обидеть, как он становится злым, сварливым, несносным — даже за миллион не согласится забыть задевшую его невинную шутку».

Но в середине жизни наступает пресыщение, подкрадывается утомление. После того как в Лондоне молоденькая куртизанка Шарпийон изводит его, беспрестанно вытягивая деньги и отказывая в ласках, великий соблазнитель надламывается.

«В тот роковой день в начале сентября 1763 г. я начал умирать и перестал жить. Мне было 38 лет…» Казанова пытался покончить с собой и бросился в Темзу. Только чудо — в лице проходившего мимо молодого аристократа — спасло его.

Все менее громкими победами довольствуется он.

Влюбленный Казанова — звучит несколько странно, не так ли? Такую разбитную молодуху, как Шарпийон, он мог купить за несколько су или цехинов где и когда пожелает. Случилось иначе: она смеялась над ним и не подпускала к себе. После этой неудачи он стал медленно опускаться в ад.

«…Вшивые кровати, грязное белье, сомнительные запахи, знакомства с сутенерами, присутствие тайных или явных зрителей, грубые вымогательства и обычные болезни, все эго — незаметные мелочи для божественного быка, который мечтает обнять Европу — весь мир женщин во всех его формах и изменениях…»

Женственность в ее чистом виде, вечно новую, вечно юную во всех ее формах и разновидностях, только ее жаждет Казанова.

«…Время, когда я влюблял в себя женщин, прошло, я должен был отказаться от них или покупать их услуги». Отказ — самая непостижимая мысль для Казановы — становится жестокой былью, ибо, чтобы покупать женщин, ему нужны были деньги, а деньги ему всегда доставляли женщины; чудесный круговорот остановился, игра подходит к концу, пора скучной серьезности наступает и для мастера всех авантюр.

«Честность — странное слово в применении к Казанове, — отмечает С. Цвейг. — Но ничего не поделаешь: необходимо засвидетельствовать, что как раз в любовной игре этот неисправимый шулер и продувной мошенник обладает своеобразной честностью. Отношения Казановы к женщинам честны, потому что соприкасаются со стихией крови и чувственности».

Далее автор книги о прославленном авантюристе обращает внимание читателя вот на что. Приходится признать: по сути, Казанова не причинил зла ни одной из женщин. Скорее наоборот — он помогал им поверить в чудо. Хотя бы на одно единственное мгновение воспарить над невзрачной, серенькой действительностью. «Гений одной ночи» — возможно, одно из наиболее точных определений Казановы, прозвучавших из уст Цвейга.

«Я всегда находил приятным запах тех, кого любил», — признавался Казанова в старости.

Под обаянием огромной человеческой одаренности этого человека находились Стендаль, Гейне, Мюссе, Делакруа, Сент-Бев, Цветаева.

Легенда продолжает жить — ветер по-прежнему развевает полы его черного плаща.

Я льщу себя надеждой, что и имя мое изгладится из памяти людей.

Так оценил свою жизнь сам «создатель» весьма оригинального способа «развлечений». Маркиз всегда и во всем был верен себе одному: его скромный домик для плотских утех в Аркюэле кощунственно назывался «Аббатством».

Являясь современником Казановы, де Сад представлял собой полную ему противоположность.

Не для того чтобы обелить маркиза де Сада, но чтобы лучше понять и объяснить его заблуждения, жестокости его разврата, надо вспомнить, что этот сластолюбец от всей души презирал публичных женщин.

Он искренне отказывался понимать, как таких женщин можно было считать людьми и унизиться до покровительства им.

По существу, эксплуатируя женские тела, он с ненавистью отзывался о проститутках в романе «Алина и Валькур»: «Только в Париже и Лондоне эти презренные твари находят поддержку. В Риме, Венеции, Неаполе, Варшаве и в Петербурге их спрашивают, когда они обращаются к суду, заплатили ли им? Если нет… то требуют, чтобы им было уплачено: это справедливо. Жалобы на дурное с ними обращение не принимаются, а если они вздумают докучать суду со всякими сальностями, их заключают в тюрьму.

Перемените ремесло, говорят им, а если оно вам нравится, терпите его шипы. Публичная женщина — это презренная рабыня любви. Ее тело, созданное для наслаждения, принадлежит тому, кто за него заплатил. С ней, раз ей заплачено, все дозволено и законно».

В публичных домах как Парижа, так и Марселя, где маркиз де Сад предавался очень часто своим эротическим удовольствиям, конфеты со шпанскими мушками, или «конфеты Афродиты», играли основную роль.

21 июня 1772 года он уехал из замка де ла Коста, где жил с женой и тремя детьми, и отправился в Марсель.

Его сопровождал лакей-наперсник, достойный своего господина. Маркиз, неразлучный с ним, отправился провести вечер в публичном доме.

«Пансионерки» притона увидели в посетителе прибыльного гостя и высыпали к нему навстречу. В светлых, прозрачных одеяниях они были похожи на нимф, но несколько тяжеловесных… Они старались развлечь маркиза и при этом строили ему глазки. Наперебой они хотели обратить на себя внимание знатного господина. Почтенная «хозяйка» поощряла старание «пансионерок» благосклонным взглядом. В зале с выцветшими обоями и полустертой позолотой, с картинами на стенах, изображающими обнаженных женщин в самых скабрезных позах, сидел маркиз де Сад — пресыщенный, самодовольный.