Горец в её постели - Элли Маккей

Хотя, наверное, правильно, судя по улыбке, украшенной ямочками на щеках, переросшей немедленно в полноценную ухмылку.

– Проданную по самой выгодной цене, – добавил он, сияя от радости. – Как и свежайшее масло моей матушки.

Мара с удивлением уставилась на него, а его мягкий, мелодичный голос напомнил ей другой, с сильным шотландским акцентом, услышанный не так давно. Тот голос, в отличие от этого, не тек с мягкой дружелюбностью горцев, а гудел от едва сдерживаемой злости.

Но макрель и свежайшее масло?

Мара бросила взгляд на залив, в котором кипела работа, на тени от солнца и воду в серебристых бликах. Слова молодого человека и его спокойный напевный голос рисовали в голове забавные образы, и, что странно, заставляли сердце как-то по-дурацки подпрыгивать.

На один миг она представила маленький белый фермерский домик, невысокий, с соломенной крышей, с пахнущей торфом струйкой дыма, поднимающейся из единственного приземистого дымохода. В домике у очага сидит женщина, между ее колен стоит маслобойка, в которую неистово ныряет скалка.

Сцены из другой жизни. Отец был бы в восторге. Забытая простота, отринутая в пользу современной беспокойной жизни.

Кельтская фантазия, назвала она это, резко обрывая себя прежде, чем тоже поддаться лихорадке Бригадуна[9].

– Откуда вы знаете, кто я? – она пыталась найти нейтральную тему, некое безопасное место, подальше от подобных глупых мыслей и того, о чем они заставляли вспоминать чувствительное сердце. Или мечтать.

– Я могла бы быть кем угодно, – упорно продолжала она, кивнув на молодую женщину с рюкзаком у ног, опиравшуюся на портовое ограждение недалеко от места, где они стояли. – Ею, например.

Глаза Малколма весело заблестели.

– Никогда, Мара Макдугалл, – отмел он эту возможность и вскинул яркую голову. – У нее нет этого взгляда, видите?

– Взгляда? – Мара сглотнула. – Не уверена, что понимаю вас.

– О, неужели? – Малколм смотрел на нее изучающее, и выражение его лица говорило намного больше, чем эти два, так по-шотландски прозвучавшие, слова. – Я имел в виду тот взгляд, каким вы рассматривали причал и острова.

На лице Мары было написано раздражение.

– И что?

– И что? – Малколм Красный вздернул бровь. – Вы принадлежите этому месту, Мара Макдугалл! – ответил он просто, и его забавная картавость придала ей храбрости заявить об обратном.

Но, боже помоги ей, во рту внезапно пересохло, язык стал совсем неповоротливым, так что ей не удалось сформулировать даже самое слабое опровержение, не прозвучавшее бы также глупо, как глупо она чувствовала себя, стоя на тротуаре и в онемении взирая на него.

Бен, в отличие от нее, не страдал замедленной реакцией. Все еще принюхиваясь к ногам горца, пес вывалил язык наружу, оскалившись, словно в усмешке, и энергично мотал хвостом, выражая свой восторг.

Малколм тоже улыбнулся, достал из кармана что-то съедобное, отчего хвост Бена завилял еще энергичнее.

– Да, то самое напряжение, охватившее вас, когда вы смотрели на Гебриды, – сказал он ей, и что-то в его глазах почти заставило ее поверить ему. – Истинный шотландец, где бы он ни родился, не может, приехав сюда, не почувствовать этого.

И она это чувствовала.

Или, вернее, чувствовала что-то.

Это «что-то» не поддавалось объяснению и слегка … обескураживало.

Ей было неловко от понимания того, что вещи, так раздражавшие в доме отца, увешанном пледами и расписанном чертополохом, такие, как дверной звонок, играющий «Scotland the Brave»[10], не казались нелепыми здесь, в этом небольшом городке Хайлэнда, который населяли рыжеволосые мужчины с приятными голосами, и окружали холмы, возвышающиеся на фоне лазурного летнего неба.

Юный горец снова внимательно наблюдал за ней, но не успела она открыть рот, как он выдал ей еще одну полную обаяния улыбку и легко поднял чемодан, будто тот ничего не весил.

– Пойдемте, я отвезу вас в Рэйвенскрэйг. Там будут ждать пылающий очаг и чай, – пообещал он, уже шагая к небольшой машине, припаркованной в стороне у обочины.

– Вы должны кое-что знать, – заявил он через некоторое время, когда они повернули на север и поехали по дороге, тянувшейся вдоль берега. – Добрый народ в Рэйвенскрэйге может показаться немного…

– Немного – что? – Мара напряглась и бросила на него быстрый, настороженный взгляд.

Глядя в окно на призрачные клочья тумана, ползущие вниз с холмов, она подумала о том, как приятно будет сидеть в кресле с высокой спинкой перед потрескивающим огнем, потягивая хороший лагер или портер, а у ног на коврике свернется Бен.

Коврик может быть даже клетчатым.

Однако эта мысль не смогла развеселить ее, возможно, как-нибудь в другой раз, поскольку что-то в тоне молодого горца дало ей повод предположить, что люди в Рэйвенскрейге были … странные.

Уняв дрожь, она ободряюще улыбнулась ему, но момент прошел, и желание раскрыть ей больше у него пропало. Теперь Малколм сосредоточился на вьющейся ленте дороги и многочисленных ягнятах и их мамашах, определенно настроенных вылезти на асфальт.

Мара подавила желание расспросить его, и вместо этого разгладила складки на юбке. Уже чувствуя облегчение, она перебросила волосы через плечо и вернулась к разглядыванию покрытых туманом холмов. Потому что каждый в Филадельфии знает: удовлетворить любопытство можно только рассказав намного больше.

Овцы-самоубийцы и персонал замка – это, несомненно, нечто.

Кроме того, у нее было чувство, что какие бы странности ни ждали ее в Рэйвенскрэйге, она их вскоре обнаружит.

Хочет она того или нет.

Замок Рэйвенскрэйг.

Алекс стиснул зубы, почти удивляясь тому, как его раскаленный от злости взгляд не подпалил эти кровавые стены. По правде говоря, он обнаружил у себя страшное желание сделать намного больше, чем просто поджечь каменную кладку презренного замка. Много-много большее, о чем свидетельствовали его нарастающий гнев и желваки на челюсти.

Он расхаживал туда-сюда, сжимая руки в жесткие кулаки. То, что его кровать все-таки нашла свой путь в самое логово врагов, было сверх того, что смогла перенести его повергнутая во мрак душа.

Его кровать находилась в комнате, предназначенной длянее, – такой дурной судьбы он не заслужил.

А еще опасно, что только от одной мысли о ней, о воспоминании, как его взгляд блуждал по ее нагому телу, тщательно исследуя каждую открытую тайну, помогите ему святые праведники, его тело пробуждалось к жизни, а мозги превращались в творог.