Юность науки. Жизнь и идеи мыслителей-экономистов до Маркса - Андрей Аникин

Современный американский историк экономической мысли Б. Селигмен писал, что Джевонс «успешно освободил политическую экономию от слова „политическая“ и превратил экономику в науку, изучающую поведение атомистических индивидуумов, а не поведение общества в целом».[14]

Еще яснее суть происшедшего «переворота» в науке будет видна, если мы процитируем слова другого современного буржуазного ученого — француза Эмиля Жамса: «Эти новые классики (так принято в буржуазной литературе называть поименованных выше экономистов. — А. А.) полагали, в частности, что объектом экономической науки должно быть описание тех механизмов, которые действуют во всех экономических системах, причем надо стремиться не высказывать о них своих суждений. В отношении социальных проблем их основные теории были нейтральны, то есть из них нельзя было извлечь ни одобрения, ни порицания существующих режимов». Новые австрийские экономисты «в своих объяснениях стоимости через предельную полезность нацеливались, в частности, против марксистской трудовой теории стоимости».[15]

В течение XX столетия буржуазные экономисты развивали технику экономического анализа, основанного на этих принципах. Возникла огромная литература, в которой социальное острие экономической науки сознательно или бессознательно притупляется с помощью «новых» методов. Наука стала забывать свое первоначальное назначение и содержание, хотя и занималась многими интересными проблемами. Таким образом, вопрос о терминах «политическая экономия» и «экономика» — это не спор о словах. Речь идет о коренных принципах.

Глава вторая. Золотой фетиш и научный анализ: меркантилисты

Америка была открыта благодаря погоне европейцев за индийскими пряностями, завоевана и освоена — вследствие их ненасытной жажды золота и серебра. Великие географические открытия были следствием развития торгового капитала и в свою очередь в огромной мере способствовали его дальнейшему развитию. Торговый капитал являлся исторически исходной формой капитала. Из этой формы постепенно вырастал капитал промышленный.

Главным направлением экономической политики и экономической мысли в XV–XVII вв. (в значительной мере и в XVIII в.) был меркантилизм. Если попытаться предельно кратко выразить его сущность, то она сводится к следующему: в экономической политике — всемерное накопление драгоценных металлов в стране и в государственной казне; в теории — поиски экономических закономерностей в сфере обращения (в торговле, в денежном обороте).

«Люди гибнут за металл…». Золотой фетиш сопутствует всему развитию капиталистического строя и является составной частью буржуазного образа жизни и образа мыслей. Но в эпоху преобладания торгового капитала блеск этого идола был особенно ярок. Купить, чтобы продать дороже, — вот принцип торгового капитала. А разница мыслится в форме желтого металла. О том, что эта разница может возникнуть только из производства, только из труда, еще не думают. Продать за границу больше, чем покупается за границей, — вот верх государственной мудрости меркантилизма. А разница опять-таки представляется людям, управляющим государством, и людям, мыслящим и пишущим для них, в виде золота (и серебра), плывущего в страну из-за границы. Если в стране будет много денег, все будет хорошо, говорят они.

Первоначальное накопление

Эпоха первоначального накопления представляет собой предысторию буржуазного способа производства, как меркантилизм — предысторию буржуазной политической экономии. Сам термин первоначальное накопление, видимо, впервые употребил Адам Смит: он писал, что условием роста производительности труда на основе развития многих связанных между собой отраслей производства является первоначальное накопление капитала.

Маркс говорит о «так называемом первоначальном накоплении». Дело в том, что со времен Смита этот термин укоренился в буржуазной науке и приобрел особый, благопристойный для буржуазии смысл: «В незапамятные времена существовали, с одной стороны, трудолюбивые и, прежде всего, бережливые разумные избранники и, с другой стороны, ленивые оборванцы, прокучивающие все, что у них было, и даже больше того… Так случилось, что первые накопили богатство, а у последних, в конце концов, ничего не осталось для продажи, кроме их собственной шкуры».[16] Таким образом, процесс, в итоге которого в обществе выделились классы капиталистов и наемных рабочих и возникли условия для быстрого развития капитализма, изображался буржуазными учеными, современными Марксу, как экономическая идиллия.

На самом деле это очень далеко от истины. Конечно, первоначальное накопление капитала — это реальный исторический процесс. Но проходил он в действительности в ходе жестокой классовой борьбы, был связан с угнетением, с насилием и обманом. Это не было результатом чьей-то злой воли, «исконной» склонности людей к насилию и т. п. Нет, в ходе первоначального накопления только пробивала себе дорогу объективная историческая закономерность. Более того, этот процесс был по своей сущности прогрессивен, он вел общество вперед. Эпоха первоначального накопления — эпоха относительно быстрого увеличения производства, роста промышленных и торговых городов, развития науки и техники. Это эпоха Возрождения, которая несла с собой расцвет культуры и искусства после тысячелетнего застоя.

Но в свою очередь и наука, и культура могли быстро развиваться в эту эпоху потому, что происходила ломка старых феодальных общественных отношений, их место занимали новые, буржуазные отношения. Не могло быть и речи об идиллии, когда происходило превращение миллионов мелких хозяев, частью еще полукрепостных, частью уже свободных земельных собственников, в городских и сельских пролетариев. Не могло быть и речи об идиллии, когда формировался класс капиталистов-эксплуататоров, религией которых были деньги.

В XVI в. в ряде стран Западной Европы — в Англии, во Франции, в Испании — сложились централизованные национальные государства с сильной королевской властью. В ходе вековой борьбы она одолела своеволие баронов и подчинила их себе. Феодальные дружины были распущены, воины и челядь феодалов оказались «без работы». Если эти люди не хотели идти в батраки, они шли в армию и во флот, отправлялись в колонии в надежде на сказочные богатства Америки или Ост-Индии. Но если в качестве батраков они обогащали фермеров и помещиков, то, уходя за море, они чаще всего обогащали купцов, плантаторов, судовладельцев. Немногие «выходили в люди», богатели и сами превращались в купцов или плантаторов. Иным крупным состояниям положило начало пиратство, прямой разбой.