Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич

Но мальчик-афганец сейчас не глядел под ноги, а из понятного любопытства осматривал дно седловины, пытаясь найти хоть какой-нибудь признак людей, притворившихся маками. И — какой восторг! — не находил. Ему тоже захотелось стать солдатом. Таким, как шурави, — дисциплинированным, уверенным в себе, спокойным. Не таким, как его соплеменники афганцы. Раван встречал их в Камдеше, куда он ходил в школу. И не помог побороть в себе чувства брезгливости к ним. Казалось, в военную форму одели и выдали новое оружие базарным менялам и торгашам, так и не объяснив, что такое армия, и не научив, разговаривая, не брызгать слюной. И, конечно же, он не хотел быть моджахедом. Не солдатское это дело убивать безоружных учительниц и детей. Еще более не хотел он быть трусливым царандоевцем, обиравшем декхан и прятавшимся при появлении боевиков в кяризы. И при этой его мысли, словно небо благословило благородное сердце мальчишки, — он еще не обратил взгляд на тропу впереди себя, — с того берега Ландайсина, от скалы над террасами вдруг стремительно отделились и протянулись к нему две светящиеся точки, а затем горное эхо разнесло по долине звук горного обвала. Прежде, чем Раван сообразил, что происходит, под ним дико дернулся и повалился на землю мул. А потом повалились остальные, забившись в предсмертных судорогах. Перепуганный мальчишка успел выбросить ногу из-под падавшей туши, но эта же туша, грозившая раздробить ногу своей мертвой тяжестью, спасла его. Крупнокалиберный пулемет бил по ней, пока не опустела снаряженная лента, и всю эту долгую минуту мертвое животное вздрагивало, как живое.

«Я еще жив?» — спросил себя мальчишка, боясь шевельнуться. В наступившей тишине явственно раздавался, перекрывая и шорох стеблей под ветром, и стрекот насекомых в траве, один новый здесь для ушей мальчика звук, напоминавший тиканье настенных часов в гостиной его господина Абдулхая Али. Это равномерно падала на пыльную тропу последняя вытекающая из перебитых артерий мула кровь. Вокруг было много крови и багрового мяса, из этого места Равану не терпелось побыстрей убраться, но дрожавшие ноги не слушались его, и тело тоже жило само по себе, стремясь глубже вжаться в землю, и это спасло мальчишку: место хорошо простреливалось. И пока второй номер снаряжал ленту, первый номер расчета, не меняя прицела на ДШК, с помощью бинокля обследовал место выхода из седловины. Коленки у главного пулеметчика моджахеда дрожали не меньше, чем у бачи Равана. Открыв огонь по седловине, он грубо нарушил последние наставления своего командира Махмуда Риштина. Это получилось непроизвольно. Он со своим напарником банально проспали и появление каравана из Чартази, и приезд долговязого радиста из Камдеша. Послеобеденный сон в горах — непреодолимый. Но застань командир кого-нибудь из них спящим, молча перерезал бы горло. Поэтому первый и второй номера спали по очереди. Но сегодня этим двоим повезло. Командир не проверял дозоров. Его занимала ожидаемая депеша, и они об этом знали. И когда пулеметная очередь расколола этот дремотный остывающий закатный мир, Махмуд вздрогнул. Он стоял с депешей в руках в самом низу, под маскировочной сеткой у входа в тоннель, а мотоциклист, стреляя выхлопами «Кашки» времен второй мировой войны, перепуганный пулеметной очередью, отзвук которой долго дробился в горах, непроизвольно вжал голову в плечи. Полевой командир Риштин посмотрел на скалу сквозь ячейку маскировочной сетки и увидел отблеск стекол, очень четкий в последних лучах заходящего солнца. Он все понял: это были его люди. Но он не понял, зачем они стреляли. Они что, ударились головой? И не успел выругаться.

Слева от пулеметного гнезда появилось, неотвратимо приближаясь к самому гнезду, несколько вспышек, а затем дремотный мир долины вновь раскололся, но на этот раз очередь была басистой — рвались гранаты. Пятый по счету выстрел, наведенный биноклем самого моджахеда пулеметчика, аккуратно лег в бойницу, разметав маскировавшие ее дубовые ветки и камни. Затем гранаты кучно укладывались в эту мишень, и над бойницей взметнулись части человеческих тел, оставляя на ржавой каменной стене темные влажные подтеки. Затем сдетонировал боекомплект, и бойница, как карнавальное колесо, понеслась разбрызгивать трассеры и зажигательные патроны. Теперь ничто не мешало полевому командиру Махмуду Риштину выругаться, — уничтожено их самое серьезное стрелковое оружие, оставшимся тоннеля не удержать. Но он был спокоен, потому что, не теряя времени, расшифровал, единственно грамотный человек в отряде моджахедов, депешу. Ему предписывалось покинуть позиции и возвращаться через границу на базу, не ввязываясь с противником в бой за тоннель.

…Вновь наступила тишина. И первый номер расчета АГС-17 Давуд Уманов тихонько запел: «Если б знали вы, как мне дороги нуристанские ве-че-ра…» Они с Пфайфером развернули агеэску сходу, как только ударил из скалы крупнокалиберный пулемет. Не сговариваясь, привели в боевое положение и навели на предположительную цель. Скорректировали по отсвечивающим линзам наблюдателя пулеметчика. И ударили прямой наводкой. Немец затаил дыхание, как снайпер, пока из коробки не был выпущен пятнадцатый заряд, — Пфайфер считал дымящиеся стреляные гильзы под треногой. «Молодец Уманов, — подумал он, — одиннадцать выстрелов в десятку. И в коробке что-то оставил, чтоб в спешке не перезаряжать».

«Дрепт сделает нам козью морду, — выдохнул Миха Пфайфер. — Нашумели!»

«Зато какая красивая работа. — Давуд даже наклонил голову набок, как хороший штукатур, любующийся готовой стенкой. Добавил: — Если бы азербайджанец с немцем упустили такую цель, я лично на месте командира отдал бы их под трибунал!»

Развернув агеэску к бою, они не успели выбрать позиции и только сейчас осознали, что за полминуты работы «Пламени» засветились не хуже тех пулеметчиков моджахедов. Оба на корпус возвышались над полем, а закатившееся за плато солнце уже не выдает оптику снайперов, и не слепит боевиков с калашами. Те могут расстреливать их хладнокровно, как в тире. И Давуда, и Миху прошиб холодный пот, точно они наступили на мину-лягушку. Давуд кивком головы указал Михе на ближайший пригорок, и они медленно, как это бывает во сне, и, не таясь — таиться было бесполезно — взялись за гранатомет и понесли за бугор в двадцати шагах. Им еще предстояло вернуться за рюкзаками, но они думали о другом: почему не стреляют? Укрывшись за пригорком и еще не отдышавшись, они долго вглядывались через призматический прицел гранатомета в скалу за Ландайсином. В ней кое-где выжигали каменные пробоины шальные бронебойно-зажигательные пули из взорванного боекомплекта станкового ДШК моджахедов, но людского движения не наблюдалось. Неужели пулемет и его расчет — это все, что противопоставили моджахеды их группе? Где остальные? Совершают обходной маневр? Готовят западню? А пулемет, вызывая огонь на себя, лишь отвлекал? По какой цели он бил — там ведь не было наших? И какие же у них на самом деле силы, если так легко пожертвовали такой огневой точкой?

Думали об этом и оставшиеся на плато.

«У них что, смертники появились? — неуверенно высказал догадку Донец поднявшемуся на плато Дрепту. — Уходят, а их приковывают к пулемету. Ты как думаешь, командир?»

«Зачем же было палить по безоружному мальчишке и горстке развьюченных мулов? — Ответил Дрепт. С плато картина происходящего просматривалась, как в Кабульском музее панорама Ахмада Риштина. — Из пушки по воробьям?..»

«Он жив, — сказал Донец, не отрывая глаз от окуляров, — отползает… Может, палили с досады, что поздно спохватились?..»

Или радиограмма из Камдеша изменила предписания, подумал Илья, но высказывать вслух мысль не стал. Зануда Донец, узнав, что был радист, не поймет, почему не перехватили и не допросили. Долго объяснять. И не хотелось. Дрепт приучился к тому, что логика — удел шахматистов — на этой войне часто мешает. Но даже и там, где она, казалось бы, просто необходима, ее элементарно ломает выступающий против мастера дилетант. Пока тот думает, дилетант бессмысленно гоняется за его фигурами, бездумно жертвуя своими. Шахматной партии дилетант не выиграет, но на доске нагадит. Было ясно одно. Если бы перемирие с Чартази моджахедами было бы нарушено, они бы не дали уйти Уманову и Пфайферу. Моджахедская пулеметная эскапада — недоразумение. Пулеметчики обкурились и стреляли на спор. Радиограмма из Камдеша предписания не изменила.