Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич

В «Праге» Генов аппетитно наворачивал корейку, запивая красным терпким вином, косил взгляд на редких здесь в такой час женщин и рефлекторно оглаживал плечо с полковничьим погоном, забыв, что на встречу с однокурсником, чтоб не бросаться в глаза, пришел в штатском. И посвящал он Чмелюка в свою науку лениво, вальяжно.

«Представь себе, друг мой, генерал-майора типа из сатиры Салтыкова-Щедрина. Из выдвиженцев. Было модно у нас делать начальников из простых рабочих и крестьян. А этот в силу больших связей и верноподданнических настроений быстро получил и звание, и должность, при этом не ударив палец о палец. Сидит в кресле то в Москве, то в посольстве в Лондоне, то снова в Москве, — конкретной работы нет, — и думает об орденах и славе. А не затеять ли какую-нибудь изящную интригу, дабы понравиться на самом верху и стать притчей во языцех?.. Я этому делу посвятил не один час, да и ты наверняка по своему опыту знаешь, что нет в нашей работе уникальных операций, это в приключенческом кино их представляют уникальными. Все дело в профессионализме и только. Если спросить слесаря-лекальщика, как он достиг мастерства, он недоуменно пожмет плечами…»

Генова понесло. Ему редко доводилось выговориться, да еще в компании коллег. «У тебя, кажется, тоже нет конкретной работы», — подумал Чмелюк. Но ничего не сказал. Он слушал: сказка — ложь, но в ней намек.

«Так вот… Посмотри, какая миленькая мулатка за тем столиком!.. Так вот… Помнишь, как нас учили? Пятьдесят процентов уцелеть разведчику зависит от одиночной подготовки, двадцать пять процентов зависит от его начальников, ну и двадцать пять процентов — от разумной импровизации. Нашему генерал-майору досталась только импровизация. И не для того, чтобы уцелеть, а прославиться, не покидая кабинета. Вся его операция, из-за которой ты колготишься, надумана, наворочена. В сущности, все равно что чесать правой рукой левое ухо. Из просто действа этот генерал сделал занимательную историю с десантом, личными командировками в Афганистан, жертвоприношением на алтарь отечества своего племянника. И, в конце концов, так заморочил и свое, и наше ведомство, что причастные к этой операции люди его ранга плюются и делают все возможное и невозможное, чтобы отмежеваться от нее. А такие, как ты, рангом пониже, попадают в эту интригу с газетной компрометацией, понижением в звании. И это ведь тоже маскарад. Элемент надуманного генералом сюжета…»

Чмелюк ничего на это не ответил. Но подумал: «То, что он говорит, очень похоже на правду. И если это правда, то это какой-то невиданный разврат!..»

…А брошенный «на алтарь отечества» племянник генерал-майора уже готов был принять мусульманскую веру, лишь бы оказаться на борту «вертушки» — эвакуатора. С картой Берроуза или без, не имело никакого значения. С ним произошло то же, что и с его предшественником, оцепеневшим на горной полочке от страха. Стажер, как выражались в РГ, не прошел испытания. «Полочкой» Аркадия Суслова оказались живописные, но отнюдь не туристские Чартази. Дорого он бы дал, чтоб оказаться в «Праге» за тем самым столиком, потягивать из бокала, прицениваться к хорошенькой мулатке и, как все московские снобы, вести разговоры о тупости людей в высшем эшелоне власти. Если повезло родиться с такой фамилией, зачем дразнить судьбу? Дернул его черт на фронтовую романтику! Какой теперь к черту Лондон, красивая жизнь! Из Чартази унести бы ноги!

Он был один на один со своим страхом, животным, парализующим. И вся фишка была в том, что у него было недоброе предчувствие. «Предчувствие, которое смутило бы женщину…» — сказал об этом Шекспир устами Гамлета. И страх этот не глушился ни рассуждениями, ни водкой, которую поднес ему Хафизулла. Страх занимал в нем столько места, что ему было наплевать на презрительный взгляд старика Али, видевшего его насквозь. Наверное, видел его насквозь и Дрепт. Но на сочувствие этого рассчитывать вообще не приходилось: глаза, как лезвия!

От выпитой водки — все-таки подействовала — речь москвича стала совсем несвязной, потом превратилось в какое-то бормотание.

«Совсем поплыл, — покачал головой Хафизулла, — что нам с ним делать, Илья?»

«Уж лучше так — мешком, чем путаться под ногами!» — ответил Дрепт.

Ему было не до дипломатии и чести мундира. Москвич мешал. Догадавшись, что у него едет крыша, он его нейтрализовал. Больше он ничего сейчас сделать не мог. Надо было работать. Бесценное время уходило, как вода в песок. Правда, этот час, потерянный на чайные церемонии в поместье Али, отчасти компенсировала поспевшая шифрограмма из Центра. Он ждал приказа непосредственно от Чмелюка и подписанного Чмелюком. Хорошо взвешенного приказа от человека, курирующего операцию и отдающего себе отчет, зачем и на что он посылает РГ. Вместо этого приходит другой приказ, аннулирующий первоначальную цель и приписывающий боевой РГ обслужить залетного москвича. «Как бы они тут из обслуги высокогорного пансиона, а богатый господин пожаловал покататься на лыжах…»

Он не собирался поднимать на воздух тоннель без санкции на это. Санкции он ждал от Чмелюка и непосредственно в Кабуле. Но там, в Кабуле, что-то случилось, догадался он, когда увидел прибывшего в гарнизон генерал-майора Суслова, которому было до всего дело — дегустации солдатского обеда, свежести подшитых подворотничков у офицеров, но не экипировки разведывательно-диверсионной группы Дрепта и настроения ее личного состава. Без санкции Чмелюка минировать тоннель Дрепт не стал бы даже, не исчезни таинственным образом с борта «вертушки» припасенная взрывчатка. Ничего не стоило заменить ее одним-другим десятком китайских мин, которыми был нашпигован весь Афганистан, вкупе с парой связок отечественных. Но нет ничего страшнее глупой инициативы, ставящей ради строчки в победной реляции на кон жизнь двенадцати бойцов.

«Ай-яй-яй, совсем поплыл Аркаша, — покачал головой Хафизулла. — Что будем делать с ним, Илья?»

Они перенесли бесчувственное тело в сарай, который, по-видимому, когда-то назывался каретным. Помимо старой кареты, в большом пыльном помещении без окон стоял допотопный грузовик непонятной марки и был свален всякий хлам. Они положили москвича на сооруженное на скорую руку ложе, и Хафизулла поставил у входа бачу.

«Я сказал ему, офицер шурави заболел малярией. Спокойно делай свое дело, Илья», — важно сказал Хафизулла.

«Свое дело? — переспросил Дрепт добродушно. — Мне здесь ясно дали понять, что я защищаю частную собственность старейшего пуштунского рода Али. А в этом деле мне без помощи хозяев не обойтись. Так что собирайся, повязку миссионера можешь не снимать, тебе в ней хорошо».

Хафизулла ему нужен был и здесь, при Суслове. Присматривающим. Но Дрепт прикинул, что тот проспит, если не до утра, то, как минимум, еще часа четыре. Если же ему вздумается прогуляться среди ночи, — больной офицер бредит, — отключи его прикладом своего «антиквариата», разрешил он бачаю, с гордым видом ставшего на стражу у входа в сарай. Секунду Дрепт колебался, не забрать ли у Суслова «беретту», но решил, что это будет перебор. А пока москвич очухается, Дрепт проберется к лесопилке и на месте сориентируется в обстановке. На подготовку к «войне» отводилась эта ночь. На «войну» — следующие полдня, до прихода эвакуаторов. По предварительной договоренности, «вертушки» будут готовы к непредвиденным поворотам событий и, если надо, поддержат огнем с воздуха. Но к утру надо знать местонахождение снайперов и огневых точек моджахедов. Дрепт в этом сильно рассчитывал на первую подгруппу, посылая ее опасной тропой вдоль Ландайсина, но этой тропе альтернативы не было.

А подгруппа, ряженая под маленький караван, едва остались позади прилепившиеся, как ласточкины гнезда, к горному склону Чартази, вписалась в открывшийся пейзаж его недостающим фрагментом. До той минуты, как «караван» ступил на тропу вдоль стремительной горной речушки, в неживом пейзаже сиротливо недоставало человека. К таким размышлениям располагало междуречье на закате дня. Если б его наблюдал с плато мирный турист. Но его наблюдали зоркие холодные глаза аборигена, абсолютно равнодушного к красоте. И наблюдали не со стороны плато, а с противоположного берега Ландайсина, с верхней террасы зеленого склона, где предгорье резко переходило в скалу. Этот абориген был не рядовым моджахедом, чтившим веру предков и их обычаи. Он свято их чтил. Он не просто учился в пакистанском лагере минно-подрывному делу и снайперскому искусству. Он очень хорошо учился, очень часто своим подходом и усердием изумляя американских наставников. Ведь они сами не только обучали этот азиатский народ, но исподволь изучали его, как потенциального сателлита, будущее место приложения своих стратегических интересов и устремлений. И вот с этой точки зрения этот народ их смущал, чтобы не сказать настораживал. Он охотно брал у европейцев любую помощь, не чурался ломать нуристанку и гнуться в поясе, не скупился на льстивые улыбки, но это не было его сутью и ничего не означало, как у собаки, которой бросает кость незнакомец, — благодарное вилянье хвостом.