Приключения Кавалера и Клея - Майкл Чабон

Джо отчаянно силился извлечь смысл из услышанного. Фальшивый тон передачи, скверный акцент диктора, очевидные эвфемизмы, непризнанная правда, лежащая под сущим вздором о скрипках и розах (что все эти люди были изгнаны из их домов и против их воли собраны в это место лишь в силу своего еврейского происхождения), — все это скорее склоняло его к ощущению ужаса. Радость, спонтанная и неразумная, что охватила Джо, когда он впервые за пять лет услышал тонкий голосок своего дедушки, быстро улеглась под растущей неловкостью при мысли о том, что старик поет Шуберта в тюремном городке для аудитории заключенных. Никакой даты радиопередаче присвоено не было, и, пока музыкальный вечер все продолжался, а Джо напряженно обдумывал информацию, он все больше и больше убеждался в том, что пастельная восторженность и обещанное профтехобразование маскируют некую жуткую реальность, избушку на курьих ножках, выстроенную из пряников с леденцами, дабы заманивать туда малых детей и откармливать их для стола Бабы Яги.

На следующий вечер, обследуя частоты в районе пятнадцати мегагерц и рассчитывая на предельно дохлый шанс продолжения вчерашней программы, Джо вдруг наткнулся на радиопередачу на немецком, такую ясную и четкую, что он сразу же заподозрил в ней местное происхождение. Передача была аккуратно врезана в предельно тонкий промежуток частотной полосы между мощной азиатской службой Би-би-си и в равной мере мощной радиостанцией «АФРН-Юг». Если бы тебе только не случилось отчаянно разыскивать хоть какие-то вести о своих родственниках, ты бы наверняка проскочил мимо, даже не заметив этой немецкоязычной передачи. Голос со швабским акцентом и отчетливыми нотками едва сдерживаемой ярости принадлежал мужчине и звучал по-интеллигентски пискляво. Речь шла о том, что условия просто ужасны; все приборы либо вообще не работают, либо без конца ломаются; помещения для личного состава невыносимо тесны; а мораль упомянутого личного состава катастрофически низка. Джо взял в руку карандаш и принялся стенографировать филиппику мужчины. Он представить себе не мог, что могло побудить этого малого в столь открытой манере обнаружить свое присутствие. А затем, совершенно внезапно, с тяжким вздохом и усталым «Хайль Гитлер», мужчина закончил. Джо осталась только трескотня пустых радиоволн и единственное неизбежное заключение: на Льду были немцы.

Именно этого так страшились союзники еще со времен экспедиции Ритшера в 1938–39 годах, когда этот предельно основательный немецкий ученый, роскошно экипированный благодаря личным приказам Германа Геринга, прибыл на корабле-катапульте к побережью Земли Королевы Мод и принялся снова и снова запускать два превосходных гидросамолета «дорнье вал» в неисследованную внутреннюю территорию норвежской заявки, где они посредством аэрофотокамер занесли на карту свыше трехсот пятидесяти тысяч квадратных метров этой самой территории (тем самым впервые применив в Антарктике искусство фотограмметрии). Затем все эти земли были забросаны пятью тысячами стальных дротиков, специально разработанных для этой экспедиции, каждый с элегантной свастикой на конце. Таким образом данная территория была размечена, заявлена за Германией и переименована в Новую Швабию. Первоначальные сложности с Норвегией на предмет столь наглой самонадеянности были надлежащим образом улажены посредством завоевания этой страны в 1940 году.

Джо обул ботинки, напялил парку и пошел рассказать о своем открытии Шэнненхаусу. Ночь выдалась мягкой и безветренной; термометр показывал всего лишь минус шестнадцать градусов Цельсия. Звезды роились на небе в странных южных созвездиях, а вокруг низко висящей луны виднелось яркое голубовато-зеленое кольцо. Водянистый лунный свет лужицей переливался через Барьер, никак его, впрочем, не освещая. Если не считать радиовышек и дымовых труб, торчащих из снега подобно плавникам касаток, ни в одном направлении ничего видно не было. Горы в форме люпинов, выдавленные наружу гребни, похожие на груды гигантских костей, обширный палаточный городок остроконечных сугробов, что лежал к востоку, — ничего этого Джо не различал. Немецкая база могла лежать в каких-то десяти милях по ровному льду, сверкая как карнавал, и все же оставаться незримой. Уже на полпути к ангару Джо вдруг остановился. С прекращением его хрустящих шагов из этого мира словно бы ушел последний звук. Тишина была такой абсолютной, что всякие внутренние процессы в черепной коробке Джо сперва стали просто слышны, а потом сделались поистине оглушительными. Никаких сомнений, тайный немецкий снайпер даже в этом непроглядном мраке запросто смог бы снять Джо просто по реву ливнестока вен у него в ушах, гидравлическому щелканью клапанов в его слюнных железах. Пригибаясь пониже и поминутно спотыкаясь, Дню заспешил к люку ангара. Когда же он к нему приблизился, встречный ветерок принес с собой резкую вонь крови и паленой шерсти — столь сильную, что Джо аж задохнулся. Шэнненхаус не иначе как гальюн или гору ворвани запалил.

— Пшел вон, — рявкнул Шэнненхаус. — Исчезни. Держись отсюда подальше. Иди своего вонючего пса поеби, ублюдок, жидовская морда.

Этих любезных пожеланий Джо удостоился еще на полпути вниз по лестнице, недостаточно низко, чтобы увидеть нутро ангара. И всякий раз, как он пытался сунуться дальше. Шэнненхаус швырял ему что-нибудь в ноги — монтировку, коленчатый вал, сухую батарею.

— Что ты делаешь? — крикнул Джо. — Чем это так воняет?

Вездесущее амбре Шэнненхауса явно усилилось с тех пор, как Джо последний раз его видел. Теперь ко всему вышеперечисленному туда добавились горелые бобы, горелая обмотка проводов, аэролак. Впрочем, весь остальной смрад почти заглушала жуткая вонь свежевыдубленных тюленьих шкур.

— Весь мой брезент был ни к черту, — с легкой грустью и как бы себе в оправдание сказал Шэнненхаус. — Должно быть, он на спуске промок.

— Ты покрываешь самолет тюленьими шкурами?

— Вот дубина. Самолет как раз и есть тюлень. Тюлень, который по воздуху плавает.

— Да-да, конечно, — сказал Джо. Широко распространенным явлением было то, что Наполеонов психбольниц всего мира выводили из терпения собственные Аустерлицы и Маренго. — Я пришел сказать тебе только одно. Фрицы здесь. На Льду. Я их по радио слышал.

Последовала долгая, выразительная пауза, хотя какую эмоцию она выражала, Джо понятия не имел.

— Где? — наконец осведомился Шэнненхаус.

— Точно не знаю. Он что-то сказал про тридцатый меридиан, но… точно я не знаю.

— Там, значит. Где они раньше были.

Джо кивнул, хотя Шэнненхаус его не видел.

— Это сколько? Тысяча миль?

— По меньшей мере.

— Тогда насрать на них. Ты командованию доложил?

— Нет, Джонни. Нет. Еще нет.

— Ну так иди и доложи. Черт, что с тобой за херня? Ты что, с дуба рухнул?

Он был прав. Джо следовало связаться с командованием в тот самый момент, когда он закончил стенографировать перехваченное сообщение. А раз у него к тому же были некоторые соображения на предмет источника информации, то неспособность Джо это сделать являлась не просто нарушением установленной процедуры и неповиновением приказу (докладывать о всех попытках фашистского вторжения на континент), который поступил напрямую от самого президента, но к тому же ставила в непосредственную опасность их с Шэнненхаусом. Если Джо знал о немцах, они почти определенно знали о Джо. И все же, подобно тому, как он не донес на Карла Эблинга после первой бомбовой угрозы Эмпайр-стейт-билдинг, теперь некий импульс снова не позволил ему открыть канал на Кубу и дать отчет, который он по долгу службы обязан был дать.

— Не знаю, — сказал Джо. — Не знаю, что со мной за херня. Может, я с дуба рухнул. Извини.

— Вот и хорошо. А теперь выметайся.

Джо взобрался назад по лестнице и вышел в ртутно-синюю ночь. Когда он пустился обратно на север к люку радиорубки, что-то замерцало в самой середине неизвестности, так смутно, что Джо сперва принял это за некое оптическое явление, схожее с эффектом полной тишины в ушах, что-то биоэлектрическое, происходящее внутри его глазных яблок. Нет, что-то и впрямь там было — темный шов на горизонте, отороченный почти невидимой бледно-золотистой ленточкой. Видение было столь же смутным, что и мерцание идеи, которая начала в тот момент зарождаться в голове у Джо.

— Весна, — вслух сказал Джо. Холодный воздух скомкал слово, точно целлофановую обертку от рыбы.

Вернувшись в радиорубку, Джо откопал сломанный коротковолновый радиоприемник, который радист первого класса Бернсайд все собирался починить, и воткнул паяльник в розетку. После нескольких часов работы ему удалось наладить приемник, который теперь можно было предназначить исключительно для нужд отслеживания передач немецкой радиостанции, которая, как выяснилось, находилась под прямым руководством канцелярии Германа Геринга и называлась станцией «Йотунхайм». Человек, который выдавал передачи в эфир, оказался достаточно осторожен в их сокрытии, и после первоначального выплеска эмоций, на который Джо случайно наткнулся, немец ограничил себя более скупыми и фактическими, хотя и не менее тревожными, оценками погоды и атмосферных условий. Тем не менее терпение и усердие позволили Джо, согласно его прикидке, записать около 85 процентов переговоров между «Йотунхаймом» и Берлином. Информации он накопил вполне достаточно, чтобы подтвердить нахождение станции на тридцатом меридиане, у побережья Земли Королевы Мод, а также заключить, что активность немцев (по крайней мере на данный момент) имела чисто наблюдательный и научный характер. За две недели тщательного отслеживания Джо также сумел накопить определенное число благоприятных заключений, а также проследить за разворачивающейся драмой.