Контур человека: мир под столом - Мария Александровна Аверина

ко мне, все так же протягивая навстречу свою великанскую ладонь.Тебе мы с утренней зарейНаполним кубок на прощанье.Приди на мирное призванье,Приди, о путник молодой!

На одном плече у Леди сидел сверлящий мою душу черным «зраком» Анатолий Михайлович, на другом, приветливо помахивая магнитной доской, с которой бесконечным потоком сыпались буквы и цифры, шевелил губами Алан Владимирович, а в желтом свете факела плясал, посверкивая лукавыми бесенятами во влажных телячьих глазах, какую-то адскую пляску молодой стручок в черной кожаной курточке!

Где-то внизу, под неумолимо и неуклонно шагающими Тети-Вариными ногами ездили, крохотные танки, и маленькие человечки в шлемах то и дело, как таракашки, выпрыгивали из башен, бесцельно стреляя куда-то в воздух и отчаянно крича. Посреди всей этой вакханалии, рискуя быть раздавленным тяжелой пято́й Свободы, словно стойкий оловянный солдатик на одной ноге, отважно высился безголовый. А с черного ночного неба сыпались цветные лоскутки, порхали, размахивая растопыренными лапами, словно крыльями, черные котята, между которыми под предводительством Венди и Питера Пэна ловко лавировали совершенно счастливые маленькие дети. И каждый ребенок крепко держался за руку своей Тети Варвары с факелом…

Ложится в поле мрак ночной;От волн поднялся ветер хладный,Уж поздно, путник молодой,Укройся в терем наш отрадный.

Бабушкин голос теперь гремел на все поднебесье, а между тем звук все нарастал и нарастал так, что давило уши. От ужаса я заткнула их пальцами, но даже сквозь них мне было слышно тревожное и далекое завывание сирены «Скорой помощи».

Так я впервые оказалась в больнице. Опустим неэстетичные подробности глотания «кишки» и прочих полезных для здоровья врачебных «пыток». Скажем только, что через месяц, худая и бледная, совсем ничего, кроме жидкого куриного бульона с белыми сухариками, не могущая есть, я была направлена добрыми докторами по специальной путевке в Гурзуф, восстанавливать свой больной желудок и остужать свои напряженные, воспаленные нервы.

Море ошеломило меня… Сколько удавалось глазом охватить простор – везде была только изумрудно-сияющая вода и на раннем-раннем рассвете, когда над ее гладью курился легкий туман, я и вовсе не могла различить, где же она кончается и начинается небо. Я ложилась у самой кромки пляжа в прибой, раскидывала руки, и он, словно заботливый отец маленькую дочку, ласково покачивал и баюкал меня, приятно щекоча спину шершавым песком.

Мне казалось, что я попала в сказку. Нас с Бабушкой окружали узорчатые невысокие дворцы, прихотливо‐изгибающиеся лестницы, за поворотом которых ожидалось непременно что-то чудесное и радостное, беседки, увитые никогда доселе не виданными мной растениями, дорожки сада, которые уводили в лавровые заросли, явно скрывающие какие-то самые главные на свете тайны.

Вечерами мы сидели на балконе нашего номера и молча любовались никогда не повторяющимися картинами, которые каждый день заново писал своей Божественной кистью невидимый Творец мира. Пирамидальные тополя острыми верхушками протыкали вечереющее высокое небо, соперничая в смелости с величавыми, спокойными и равнодушными ко всему горами… Аромат ванили, лимона и еще чего-то незнакомого, пряного, пьянящего мешался с острым, специфическим соленым запахом моря, и хотелось дышать и дышать им еще и еще… В такие моменты реальность теряла свои очертания и казалось, что тихо-тихо доносящийся с танцплощадки хрупкий девичий голосок действительно принадлежит той самой Русалочке, что по сей день оплакивает запрет своего могучего отца Нептуна слезами, превращавшимися в плоские цветные береговые камушки:

Забывалась любая бедаИ терялась в далеком просторе,И не верили мы никогда,Что кончается,Что кончается,Что кончается синее море.

Но оказалось, что оно все же кончается…

В одно совершенно беззаботное, сладкое, ароматное утро Бабушка вдруг полезла в шкаф и достала нашу дорожную сумку.

– Зачем? – испугалась я.

– Все, деточка… пора… Завтра последний день нашей путевки… Надо ехать в Москву, собирать тебя в школу. Света тебя уже в нее записала.

Слово «школа» обожгло меня, словно невольника удар бича. Разом всплыли в памяти и магнитная доска, и карточки с крючками и закорючками, и чистые, словно в больнице, коридоры «хорошей школы», и залакированная учительница…

– А мы не можем остаться жить здесь? Навсегда? – жалобно спросила я.

Бабушка присела на край моей кровати и крепко-крепко меня обняла:

– Моя дорогая девочка… Тебе никуда не спрятаться от проблем и неприятностей… даже здесь… Просто надо научиться их решать.

– Почему?

– Потому что и здесь тоже бывает осень. Так же, как и в Москве, задуют холодные, хлещущие ветра и зарядят сутками мелкие занудные дожди… Отдыхающие уедут, музыка замолкнет, цветы увянут… Море перестанет быть изумрудным, заволнуется, запенится и будет бить в берег тяжелыми штормами… Потом станет сыпать мокрый, липкий снег… Только если в Москве бывают крепкие, здоровые морозные дни, то здесь все сразу тает, отчего зима скучная, слякотная и грязная… Вставай-ка, одевайся, мы должны успеть на завтрак.

И уже по дороге в столовую Бабушка огорошила меня еще одной неприятной новостью:

– Да, московские заботы берут свое… Я вчера ходила звонить Свете… Видимо, сразу после твоего дня рождения мы с тобой переезжаем.

– Куда?

– В Светину квартиру…

– А они куда?

– В нашу.

– Зачем???

Слезы буквально закипели у меня в глазах, и мне стоило больших усилий, чтобы не разрыдаться в голос.

– Потому что скоро у тебя будет еще один братик или сестричка. Вот и посмотри: Света, Володя, Саша и еще кто-то, кто родится, – четверо. А нас с тобой – двое. Ну, разве это справедливо, что мы занимаем две комнаты, а они все будут ютиться в одной?

И сразу померкли в моих глазах и тополя, и пальмы, и раскидистые, корявые магнолии… Мысль о том, что у меня больше не будет моей маленькой уютной комнаты, моего открывающегося в небо окна, окончательно добила меня, и без того «подшибленную» надвигающимся кошмаром «уровня обучения».

В тот последний, все никак не гаснущий вечер мы долго гуляли с Бабушкой вдоль моря, и я, собирая цветные русалочкины слезы, твердо решила, что ни за что не положу их в банку для Алана Владимировича, даже если Бабушка меня об этом очень-очень попросит. Я спрячу их в самую красивую свою коробочку, а ее заложу в самый дальний угол Бабушкиного письменного стола. И только в самые трудные моменты моей жизни, доставая и перебирая их, я буду напоминать себе о том, что на земле точно есть такое место, где мне было очень-очень хорошо, и что я когда-нибудь здесь обязательно буду жить, и что оно точно меня дождется.

Когда мы добрели до подножия какой-то горы, Бабушка предложила:

– Посидим?

– Ты посиди, а я цветочков наберу. В Москву с собой повезем. Пусть они напоминают мне, как здесь было хорошо, – изо всех сил скрывая слезы в голосе, сказала я.

– Ну, давай. Только далеко от меня не уходи, слышишь? Чтобы я тебя видела.

Бабушка присела на камушек и совсем как в Москве развернула газету. А я стала медленно взбираться по