Тени двойного солнца - А. Л. Легат

– Поупрямься для начала, пусть тебе двинут пару раз. Тогда говори. Пусти слезу, коли надо.

Корж сглотнул. Вы уж смекнули, что ублюдочный мой друг умел и зарыдать, когда дело касалось деньжат.

– Братец, братец мой, – залебезил Корж, и кошель уже скрылся с глаз долой, – растолкуй, будь добр. Не верю я, что Коряга заявился с кольями в нашу дыру из-за пустяка. Знать хочу все, кабы мне не прилетело…

Я посмотрел на него усталым взглядом, пытаясь скрыть неприязнь.

– Тебе прилетит. Вопрос лишь в том, братец, – я с трудом выговорил последнее слово, – оставят тебя в живых или нет.

Он поджал губы и шепотом помолился всем богам разом. Мне было тошно на это смотреть:

– Тебя достанут и в самой Воснии, коли мы не управимся с ними первыми. Слушай и повторяй за мной…

Корж бледнел с каждым словом, но внимал.

Как уж вы смекнули, никому мой старый приятель не сдался: и сам Веледага знал, что с Коржом мы виделись за последние годы от силы один раз. По случайности – столкнулись в Горне. Но про Коржа непременно вспомнят, когда я нарисую еще пяток улыбок родне Коряги и его прихвостням. У него не останется выбора, кроме как найти меня раньше.

* * *

Я нашел последнего дурака, притаившегося в глуши, в доме почившего деда: ублюдок полагал, что сможет укрыться здесь. По обычаю, они сбивались в стаи, если вы помните. По пятеро-семеро, как было принято у Коряги со стародавних времен. Я знал, что они едят, где гадят и какими кругами ходят в прилеске. Как дышит каждый, начинает ли идти с левой или правой, в чем хорош, а в чем – худ.

Они не знали обо мне ничего, решив прикончить матушку первой.

– Я даже не был там! – визжал он, поднимая дрожащие руки. – Я всего лишь принял птицу! Я не знал!

У всех делались занятные истории, стоило им заплясать перед арбалетом. Эта, по крайней мере, была правдивой. Не считая того, что подлец знал, для кого отправляет письма. И что от указов Коряги еще никто не видал добра.

– За что, за что? – строил он из себя богослова. – Я же не…

– Моя мать не работала на Веледагу. Не рисовала улыбки. И совершенно ни о чем таком не знала.

Ублюдок начал расплываться. Я сморгнул, прочистил глаза.

– Но мои дети, – скулил он, – при чем здесь дети?

Я краем глаза посмотрел на дорогу. Пуста, как небо той ночью.

– Ты дорожишь ими, так? – он яростно закивал. – Славно. Матушка была всем, что у меня оставалось. Самым дорогим. Все честно.

– …послушайте, Р-рут, простите, мне очень жаль, я знаю, знаю, что вы славный человек…

– О, нет, – я глухо посмеялся. – Все хорошенькое, что во мне оставалось, я берег для нее. – Я посмотрел, как подкосились у него ноги. Он глухо зарыдал, стоя на коленях, и уже собрался ползти к моим ногам. Я отступил во тьму. – Теперь ее нет. Ты будешь умирать медленно.

Я всадил ему болт в брюхо. В такой миг каждый смекает, что осталось ему недолго: кто-то лезет в драку в надежде забрать с собой врага. Кто-то молится богам, кто-то с опозданием просит пощады. Этот обезумел, вытаращил глаза и побежал к топям. Не так уж он и дорожил своими детишками, коли бросился прочь при первой возможности. По незнанию я шел следом без спешки. Не торопился, когда скрюченная фигура скрылась в зарослях. Кто бы мне сказал, что нежилец способен так бежать?

Какое-то время я искал его у заводи, в высоком рогозе и колючих кустах. Он оставил много марких, ломаных следов, а затем – словно бы провалился под землю. Топь забрала его, нечего и гадать – я не смог пририсовать улыбку, и убрался прочь в настроении куда хуже, чем оно было. Коряга не получит весточку, а значит – еще долго будет греть задницу со своими ублюдками в лагере. И все они будут дышать, спать и гадить лишний день. Лишнюю неделю…

«Еще двенадцать», – вела счеты топь.

«Скоро станет легче», – лгали тени.

* * *

Через месяц и еще шесть улыбок я встретился с Солодом. Он лепетал так немощно, словно вот-вот простится с жизнью. Верно говорят – страх убивает. Солод узнал все обо всех. Как уж вы смекнули, знал он и про то, с кем встречается темными вечерами на безлюдной дороге под Глифом.

– Корягу и его ребят видали на развилке, – шепнул он и сразу потянул руку за монетами.

Я накрыл кошель пятерней и придвинулся:

– На какой?

Солод мучительно вздохнул и покосился на хоженую тропу. Никого не было.

– У тебя еще два дня в запасе, – буркнул он, явно поторапливаясь.

– Значит, пошли по тракту? Долгой дорогой?

Солод кивнул. Я вложил плату в его ладонь.

– Пересчитывать будешь?

Он посмотрел на меня с омерзительной жалостью. Раскрыл кошель, замер, но не стал проверять монеты. Вместо этого добавил:

– Ты бы передохнул денек, я вот к чему. Куда спешить? Постирался бы, поел.

Солод не имел привычки шутить. Относишься к словам посерьезнее, коли зарабатываешь ими на жизнь. Я пристально посмотрел ему в глаза.

– Я плачу тебе не за эти слова.

И развернулся в сторону Горна.

– Кто мне платить будет, коли вы все друг друга перережете? – громко крикнул он мне вслед. Я уходил молча, не оборачиваясь. – Или подохнете на обочине, а?

Мою мать нанизали на кол. Последнее, что меня волновало, – как выглядит моя одежда и как давно я крепко спал.

* * *

Доносчик мой просчитался. Я прождал три неспокойных дня в пригороде с тех пор, как большой отряд выдвинулся в путь. Коржа искали еще два вечера: ублюдки Коряги расправлялись быстро лишь с селянами – женщинами, стариками, детьми. Зубы сводило от боли: я мечтал прирезать мерзавцев одним днем. Но всему свое время, припоминаете? Холодная, терпеливая ярость – вот тот огонь, что согревал меня в те ночи.

Вы, верно, помните: у Веледаги был отдельный повод для гордости – почти в каждом закутке болот он держал схрон, небольшую лачугу, пару соглядатаев или еще какой дозор. В часу ходьбы от Горна Веледага завел славное местечко, которое не так-то просто найти, коли не знаешь дороги. На болотах досужее любопытство точно так же отнимало жизни, как и топор палача. Когда шестерка ублюдков, ходящих под Корягой, вошла в Горн, я отправился в путь.

Стоял пасмурный денек. Славное время для засады.

Я уже в сотый раз проверил арбалет, стремя, крюк на поясе, перепрятал