История психологии - Роберт Смит

Франкоязычная концепция науки, по большей части, была адресована публике, не похожей на англоязычную аудиторию, которую интересовала психология. Существовали, однако, две важные точки соприкосновения: работы швейцарца Пиаже, изучавшего психологию развития, и американца Хомского, теоретика лингвистики. Их трактовка внутренней структуры разума и языка оказала решающее влияние на поведенческие науки в англоговорящих странах. Однако перед тем, как рассмотреть этот вопрос, необходимо обратиться к самым важным изменениям в психологии за последние пятьдесят лет — развитию когнитивной психологии.

9.5 Когнитивная психология

Около 1970 г. было обычным утверждать, что в психологии происходит революция, в результате которой когнитивная психология вытесняет бихевиоризм. Новая психология исследовала решение проблем, научение и память как виды переработки информации, в результате чего новые психологи могли без стеснения говорить о внутренних психических состояниях. Те психологи, которые были натренированы для изучения поведения крыс или голубей, ощущали происходящее как революцию, однако утверждение о когнитивной революции было преувеличением. Во-пер- вых, психология никогда не была единой дисциплиной, она всегда была раздроблена: кроме бихевиоризма, проводились, например, исследования по факторному анализу интеллекта, по гештальтпсихологии; Бартлетт изучал внутренние образы, или схемы. «Революция» свергала режимы только в рамках отдельных учреждений. Во-вторых, было не очевидно, что способы объяснения в действительности кардинально изменились. От объяснения с помощью поведенческих переменных перешли к объяснению в терминах переработки информации, однако это не затронуло исходное предположение о том, что психологии нужен язык физических причинно-следственных связей. Ученые, стремившиеся истолковать человеческую деятельность в терминах намерений и целей, оснований бытия или исторически сложившихся мотивов, вместо когнитивной революции видели только смену понятий в рамках естественно-научного видения мира. Как и бихевиористов до них, когнитивистов, утверждали их критики, интересуют не вопросы о природе человеческого существа, а то, что делает человек, понимаемый как машина.

Тем не менее в начале нового тысячелетия когнитивная психология стала сердцевиной академической психологии. Этому способствовали два фактора: во-первых, психологи считали необходимым обращаться к внутренним психологическим структурам, а язык когнитивной психологии давал им возможность делать это научным образом. Во-вторых, существовали компьютерные технологии — нечто поистине революционное, если можно так сказать о том, что длится уже несколько десятилетий. Мощь электронной обработки информации при вливании огромных финансовых и человеческих ресурсов — здесь были задействованы целые национальные экономики, — превратила когнитивную науку, одним из аспектов которой является когнитивная психология, в одну из наиболее важных дисциплин конца XX в.

Возрождение интереса американских психологов к когнитивной, внутренней психической активности произошло в 1950-е гг. Одним из факторов стало открытие заново работ Пиаже по детскому развитию (хотя его философия не всегда высоко ценилась). Жан Пиаже (Jean Piaget, 1896–1980) пришел в институт Жан- Жака Руссо в Женеве — институт, основанный швейцарским психологом Клапаредом, в 1921 г. и с тех пор систематически изучал развитие детей. Его интересовало, каким образом и когда дети приобретают перцептивные и абстрактные способности, устанавливают причинно-следственные связи и границы между собой и другими. О его работе знали не только франкоязычные психологи — к примеру, Выготский обсуждал ее еще в 1930-е гг. В 1950-е гг. эта работа вызвала беспрецедентный энтузиазм среди англоговорящих педагогических психологов. Пиаже утверждал, что в своем развитии ребенок проходит через ряд неизменных стадий, и, следовательно, его интеллектуальный уровень необходимо оценивать, исходя из последовательности, в которой происходит развитие мышления. Изобретательность, с которой Пиаже строил свои эксперименты и интерпретировал результаты, и тот факт, что он основывался на изучении отдельных детей в большей степени, чем на статистике, стали глотком свежего воздуха для педагогической психологии. Пиаже придерживался теории, которая объясняла стадии детского развития на основе наследуемой структуры, модели, полученной в ходе биологической эволюции, организующей опыт и поведение ребенка по мере его взросления. Хотя манера Пиаже выражаться с помощью философских, биологических и формально-логических понятий и была препятствием к пониманию его американскими и британскими психологами, его работы способствовали проникновению структурной концепции сознания в главный раздел психологической практики — образование.

Изучение детского развития было для Пиаже частью широкомасштабной программы интеграции теории познания, выстроенной в традиции Канта, и эволюционной биологии. Он пытался сделать невозможное: превратить содержание науки, эволюционную биологию и психологию развития в условие познания этого содержания — эпистемологию. Свое предприятие он назвал генетической эпистемологией и в поздних сочинениях рассматривал ее в отношении к структуралистской философии. Как говорится в его краткой автобиографии, Пиаже хотел «атаковать проблему мышления в целом и создать психологическую и биологическую эпистемологию» [цит. по: 160, с. 283]. Но каким бы ни был результат его философских рассуждений, его историческое влияние заключалось в легитимации обращения к психическим структурам как объяснительным категориям, а также в том, что психологи научились ими пользоваться.

Истоки интереса самого Пиаже к интеллекту лежали в религии, точнее, в судьбах либерального протестантизма в Первую мировую войну. Во время войны Пиаже был молодым человеком и надеялся увязать социальную катастрофу, которую многие люди приписывали упадку религиозных и распространению светских ценностей, с христианской верой и приверженностью научной объективности. Его амбициозное решение состояло в отождествлении человеческого разума и морали с разумом Бога, растворенным в мире. Изучение индивидуального развития интеллекта стало для него объективным средством познания разума и морали вообще. Кульминацией этих его рассуждений и исследований детского развития стала книга «Моральное суждение у ребенка» (Le jugement moral chez l’enfant, 1932), однако ни в эту книгу, ни в более ранние труды не проскользнуло ничего из его религиозных размышлений. Читатели Пиаже обнаружили в ней скорее психологические утверждения о том, что усвоение моральных убеждений — это определенная стадия в детском развитии, а социализация — естественный и нормальный процесс. Эта его работа, представленная в светской форме, завоевала авторитет в англоязычных странах и внушила детским психологам оптимизм относительно способностей детей к усвоению ценностей. Пиаже убедил учителей, что обучение должно следовать за развитием ребенка; родители и учителя, например, должны признать, что нравственное воспитание происходит скорее путем взаимодействия ребенка с другими детьми, чем под влиянием моральных наставлений.

В это же время появилась новая область знания — психолингвистика, которая также признавала реальность психических структур. Решающим событием в ней стала рецензия Хомского на книгу Скиннера «Вербальное поведение». В конце 1950-х гг. Ноам Хомский (Noam Chomsky, род. в 1928 г.), молодой профессор из Массачусетского технологического института, в пух и прах раскритиковал подход бихевиористов к языку и таким образом положил конец их претензиям объяснить человеческую деятельность. Скиннер всегда считал речь пробным камнем своей науки и с достойной восхищения интеллектуальной честностью атаковал эту проблему. Похоже, он так и не дочитал рецензию Хомского и думал, что тот его совершенно не понял. Другие психологи, однако, видя, как почти никому не известный лингвист разбивает доводы Скиннера, задумались. Быстрое развитие психолингвистики открыло множество талантов и принесло новые идеи, в том числе структуралистские, унаследованные от Соссюра, совсем не затрагивая вопросы, казавшиеся бихевиористам столь важными. В основе этого подхода лежала мысль о том, что коммуникация между людьми — даже говорящими на разных языках — возможна, поскольку во всех языках существуют некие сходные формы. Психолингвисты стремились к тому, чтобы связать эти формы языка со структурой психики и мозга. Это стимулировало психологов заняться центральными когнитивными процессами.

Сам Хомский разрабатывал то, что он называл картезианской теорией языка: теорию, постулирующую существование универсальных, врожденных грамматических структур. Он предложил программу конкретных лингвистических исследований: найти универсальные грамматические структуры и проследить, как на их основе развились современные языки. Это стимулировало развитие области, хотя многие психологически ориентированные исследователи вскоре поставили под сомнение логическое и эмпирическое содержание программы Хомского, а некоторые даже считали, что пришедшая к нему так рано известность пагубно сказалась на развитии психолингвистики. Программа Хомского — картезианская лингвистика — сводила все языки к нескольким врожденным ментальным принципам, которые он и его последователи считали, в сущности, априорным содержанием разума. Ей противостояли другие программы, особенно изучение того, как дети в разных культурах фактически овладевают языком.