Солдат великой войны - Марк Хелприн

– Вы одеты не по форме, – крикнул Алессандро, думая, что эти бессмысленные слова станут для него последними, но, к его удивлению, все трое смотрели уже не на него. Что-то грохнуло, рыжая борода задралась вверх, самого стрелка отбросило назад. Пуля, предназначавшаяся Алессандро, ушла в небо: указательный палец мертвеца конвульсивно нажал на спусковой курок, но ствол «маузера» смотрел вверх.

– Я сберег патрон, – миланец выступил из-за дерева. – Мне он не требуется. У меня аура.

Австриец в стальной каске и овчинном жилете по-прежнему бежал вперед, выставив перед собой штык. Сталь приближалась к груди Алессандро, но он не раз и не два сталкивался с подобной ситуацией на занятиях по фехтованию, которые прерывали долгие часы сидения над древнегреческим и латынью, и в тренировочном лагере речных гвардейцев. Он не сдвинулся с места, парировал удар, сместив нацеленный на него штык влево. Но и австриец был не новичком. Развернул винтовку с тем, чтобы прикладом врезать Алессандро в челюсть.

«Каски у меня нет», – подумал Алессандро, поднимая винтовку, чтобы парировать удар. Винтовки с треском ударились друг об дружку, солдаты отступили назад, выставили вперед штыки и вновь двинулись друг на друга. Но если австриец пер по прямой, то Алессандро шагнул влево и сбоку ударил штыком по винтовке противника. Штык австрийца проскочил мимо, а Алессандро отступил назад и вогнал штык в укрытый овчиной бок австрийца.

Австриец дернулся, и его штык, не задев кости, взрезал левое предплечье Алессандро, совсем как нож мясника режет вырезку, но сила уже ушла из его рук. Штык смотрел в сторону, когда Алессандро вторым ударом пронзил солнечное сплетение австрийца. Острие достигло позвоночника, австриец содрогнулся и рухнул на снег.

Разговаривая сам с собой, постанывая, хватая ртом воздух, Алессандро выдернул штык. Обернувшись, увидел, что миланец прижат спиной к дереву, обеими руками держит винтовку перед собой, отбиваясь от оставшегося австрийца, который махал палицей, словно средневековый рыцарь. Удары расщепили дерево приклада, отшибли рукоятку затвора, оставили вмятины на стволе. Досталось и рукам миланца, которые залила кровь, но винтовки он не отпускал.

Австриец бил палицей все сильнее, и Алессандро бросился к нему. Очередной удар оставил миланца без пальцев левой руки. Винтовка выпала из рук, голова миланца склонилась набок, и палица, словно машина, обладающая разумом, пошла вниз, с силой и быстро ударила по лицу и черепу, пробив кожу в двадцати местах, превратив половину головы в отбивную. Щеки миланца втянулись, воздух вышел изо рта.

Алессандро, стиснув зубы, направил штык в меховую шапку варвара. Варвар сражаться умел. Левой рукой вскинул короткий меч, чтобы отбить штык Алессандро, правой махнул палицей, направляя удар в центральную часть винтовки, чтобы выбить ее из рук Алессандро.

Алессандро била дрожь, и он сумел удержать винтовку лишь потому, что его переполняла ярость. Шипы палицы застряли в ружейном ложе и не желали вылезать. При каждом движении мужчины выли или рычали, будто иначе воздух не мог выйти из легких.

Алессандро дернул винтовку на себя, вырвав палицу из руки австрийца, у которого после этого остался только короткий меч, как на занятиях по фехтованию.

И Алессандро мог предсказать каждое движение. В университете поединок бы прервали, чтобы подобрать итальянцу более достойного соперника.

– Физическая подготовка! – пояснил Алессандро, легко тесня противника. Оскалив зубы, как того требовало слово, округлив глаза, яростно перевел эту фразу на немецкий: – Erzienhung! Erzienhung! Erzienhung!

Он выбил короткий меч из рук противника и вогнал в него штык. Австриец отскочил назад, но Алессандро рванул вперед. Услышал какой-то звук, будто разломили напополам яблоко. Австриец еще не умер, но умирал, и Алессандро отвернулся от него.

Рука болела. Зажимая рану, чтобы остановить кровотечение, он упал на колени и пополз к миланцу. Тот сидел с открытым ртом, язык вывалился наружу, из горла сочилась кровь. От половины головы мало что осталось. Правый глаз вышибло из глазницы, и он валялся на снегу между ног. Левая рука так и осталась поднятой, застыв в том положении, когда он защищался винтовкой, пока не оторвало пальцы. Миланец выглядел так, словно его тело пролежало в окопах не один день, но умер он всего пару минут назад.

Алессандро так и не узнал его имени. Глядя на труп, он представлял себе женщину, которая входит в уютный маленький кабинет и заводит часы.

Алессандро нашли без сознания – он стоял на коленях, привалившись плечом к дереву, с открытым ртом. И сразу направились к нему, потому что выглядел он как человек, собирающийся встать. Сердце билось с частотой двадцать ударов в минуту, и санитар, который перевязывал рану, был уверен, что он не жилец.

Деревня, куда привезли Алессандро, раньше называлась Грюнзе – Изумрудный пруд, но теперь получила название Витторио: итальянская армия, самоутверждаясь, переименовывала все альпийские деревни, которые захватывала.

Три четверти населения убежало, из оставшихся половину посадили. Пятьдесят пустующих домов, три маленьких отеля и два общественных здания приспособили под армейский госпиталь. Впервые с тех пор, как он бежал по улицам Рима из туалетной кабинки в военном министерстве к железнодорожной станции, Алессандро увидел женщин: не только хмурых немецких матрон, которые остались приглядывать за скотиной и маленькими детьми, но много армейских сестер милосердия и волонтеров, не только итальянок, но и француженок, англичанок, американок и скандинавок. Они ходили поодиночке и маленькими группами, и раненым солдатам, доставленным с передовой, мир открывался с совершенно новой для них стороны.

Когда Алессандро привезли в Грюнзе в кузове грузовика, вид этих женщин потряс его больше, чем атака одетых в овчину австрийцев. Их мягкость, робость и красота создавали ощущение, что ему все это снится. Некоторые были в серой форме, другие – в серых пальто поверх белой формы. В горном воздухе светлые волосы приобретали металлический отблеск, превращаясь в белое золото, а темные прибавляли насыщенности цвета. Свет, отражающийся от далеких вершин и ледников, озарял лица этих женщин сиянием, превращая в ангелов.

Перед тем как остановиться, грузовик проехал мимо аптеки. Молодая сестра в белом халате стояла в дверях, глядя на горы. Хрупкая, светловолосая, с прекрасными, идеальными чертами лица. Накрахмаленный чепец медсестры обрамлял волосы тонкой белой границей, словно нимб. Ее обычный сестринский фартук скреплялся на шее белой эмалевой застежкой с красным крестом, такой же крест краснел на белой повязке на ее левой руке, и фартук ниспадал вниз, перетянутый на талии кушаком из хлопчатобумажной ткани. Руки она сцепила за спиной. Покачиваясь с пятки на носок, взгляд не отрывала от гор. В сером свете, отраженном от заснеженных склонов, в ее карих глазах появлялась толика серого и зеленого. Будь глаза синими, золотистые волосы не излучали бы такого тепла. Никогда в жизни он не видел более красивой женщины.

После того как санитар оставил Алессандро в коридоре «Амбулаторной клиники 2», сестра – с черными кудряшками и белоснежными, точно лед в горах, зубами – отвела его в смотровой кабинет. Очки увеличивали ее яркие глаза, которые еще и блестели, словно влажные. Когда она отрезала его окровавленный рукав, ее фартук немного отвис, и он увидел ее грудь. И хотя ее тело практически касалось его, Алессандро смотрел на горный хребет, отделявший Грюнзе от поля боя. Свет таял, но образ медсестры, залитой лучами предвечернего солнца, не шел из головы.

Гимнастерка Алессандро превратилась в лохмотья, повязка, наложенная медсестрой в очках, пропитывалась теплой кровью. Он наблюдал, как горы становятся золотыми, потом обретают цвет семги, а свет тает и тает, и задуть его легко, как огонек свечи. Холодный дождь поливал долину, хлестал по полям Грюнзе, а сверкающие горы, казалось, величественно плыли на облачных баржах.

Алессандро не удивился, что пришлось так долго ждать. В армии говорили: если входишь в лазарет с простреленным сердцем, приходится дожидаться своей очереди как минимум четыре часа, а по слухам, циркулировавшим после Капоретто, солдату, который пришел в полевой госпиталь с отрубленной головой в руках, предложили зайти попозже.

Когда врач наконец-то снял повязку с руки Алессандро, сделал он это крайне грубо, что свидетельствовало о чем-то еще, помимо усталости. Холодная и неприятная боль отдалась во всем теле. Разрез начинался у самого локтя и тянулся чуть не до запястья. Отсутствие чувствительности, сопровождающее боль, словно говорило, что плоть умерла или умирала.

– Никакого намека на гангрену. Циркуляция нарушена, отсюда и ощущение, что плоть мертвая. Смотри! – хирург расширил рану, готовясь продезинфицировать ее… и чуть не убив пациента. – Она пурпурная. Мышца едва затронута, и то по центру. Как ты ее получил?