Солдат великой войны - Марк Хелприн

Офицеры бригады Алессандро отсутствовали: их вызвали на инструктаж в штаб, а сержанты и унтер-офицеры хорошо понимали, что люди плохо вооружены. Да и не могли они бросить в бой солдат только что сформированной бригады, если никто не знал в лицо своего сержанта, и не существовало плаца, где они могли познакомиться и притереться друг другу. В результате все суетились, и никто не знал, что делать.

В палатку вернулся миланец.

– Не лучшее время для боя. – Он завернулся в одеяло.

– Почему? – спросил Алессандро. В темноте он уже не видел миланца, только слышал чуть приглушенный голос.

– Моя мама будет заводить часы завтра, а мне не нравится сражаться, когда часы заведены не полностью.

– Не волнуйся, – задумчиво сказал Алессандро. Большие хлопья снега падали, точно вулканический пепел.

– И пушки. Никогда не слышал так много пушек.

– В некоторых секторах на Изонцо, – прокомментировал Алессандро, все еще стоя на коленях, – собирали тысячи орудий.

– Послушай, – продолжил миланец, – сейчас австрийцы прорывают оборону, и они всегда добираются до леса. К этому времени они звереют, а у меня только двадцать патронов. У всех нас по двадцать патронов, а я успеваю выстрелить тридцать раз, прежде чем они начинают отступать. И что мы будем делать, когда патроны кончатся? Опять же, не люблю сражаться в тумане. Со звездами еще терпимо, в холодном воздухе они сходят с ума. Такие яркие, прыгают точно блохи, горят как магний. Если тебя убивают в такую ночь, ты сразу отправляешься на небеса.

– Сколько доберется до леса?

– Все, кого не убьют на поле и на гребне. Они никак не могут смириться, что этот лес наш и защищает от артиллерии. Это так глупо. Просто безумие. До атаки меньше часа. Поспи, и когда пушки замолчат, проснешься бодрым.

– Как ты можешь спать?

– Я думаю о девушке, с которой познакомился в университете. Не было шанса с ней закрутить, хотя я был одним из тех, для кого она создана, да и ее создали для меня. Она вышла замуж за другого. Думая о ее лице, я сразу засыпаю, потому что она такая красивая, и я так ее люблю, что грусть выталкивает меня из реальности в сон.

– А как же твои канцтовары?

– Жалкий заменитель.

Алессандро завернулся в одеяло и попытался уснуть. Он не чувствовал усталости, и, хотя снаряды пролетали выше, взрывы сотрясали землю под палатками. Со временем он, правда, уснул. Во сне говорил себе, что спит крепко, и это нехорошо. То и дело принимался себя ругать, что не просыпается, и ему не хватит времени, когда прозвучит команда «примкнуть штыки». Он спал, пока не прекратился обстрел. Тогда они с миланцем вскочили, словно тишина превратилась в артиллерийский снаряд, взорвавшийся у них в ушах.

– Теперь идем на линию огня и расстреляем наши обоймы, – предложил миланец.

Они обшарили палатку в поисках патронов, но ничего не обнаружили. Вышли в темноту под деревья и увидели, что ветер разорвал облака и забросил на большую высоту. В просветах появились звезды, отчего эти участки неба напоминали океанские лайнеры, которые внезапно выплыли из темного моря.

– Похолодало, – заметил Алессандро. – И почти сухо.

На гребне, где кроны деревьев обрубало пролетающими снарядами, солдаты лежали на земле, выставив перед собой винтовки. Широкий луг спускался к северо-востоку, уходя вниз сразу перед окопами. Они ждали, что земля изменит цвет, если австрийцы начнут массированную атаку. Сержантам удалось добыть несколько ящиков патронов у бригады, расположившейся восточннее, и дополнительные обоймы выдавали с неохотой, точно ростбиф или деньги. Одному пулеметному расчету удалось заполучить пулемет, но только с двумя коробками лент.

Кто-то спросил, почему окопов нет на лугу. Коренастый сержант с лицом, изрытым оспой, ответил, что под тонким слоем дерна камень, и когда снег тает или летом идет дождь, луг превращается в желоб для стока воды.

– Где наша артиллерия?

– Зачем тратить снаряды? – последовал саркастический ответ.

Дальнейшие шутки оборвало появление темной массы у подножия склона. Слишком медленной и однородной, чтобы быть тенью облака, но луна еще не вышла, а света звезд не хватало, чтобы разогнать темноту.

Разговоры смолкли. Роты слева и справа открыли огонь, но тут же минометы врага ударили, точно гигантская волна по тихому берегу, сразу же заглушив их. Амбразуры для стрельбы завалило, и теперь они могли стрелять, лишь поднявшись над бруствером, а тем временем австрийцы выплеснулись из окопов на открытое пространство.

Тень у подножия холма изменила форму – более пяти тысяч до того ползущих человек поднялись и побежали в атаку.

На неукрепленных итальянских позициях передергивали затворы. Звук напоминал сброс монет в металлический накопитель. Там и сям начали молиться, но молитвы быстро стихли, потому что началась стрельба. Сержанты принялись ругать тех, кто открыл огонь слишком рано, когда противник был еще слишком далеко, но их слова тонули в грохоте выстрелов, да и австрийцы открыли огонь. Стреляли уже все, дыма и шума прибавилось, так что уже никто ничего не видел и не слышал. Они палили туда, где видели австрийцев в последний раз, но у них сосало под ложечкой, потому что они знали: на самом деле враг гораздо ближе.

Порыв ветра унес дым. Теперь компактная масса австрийцев поредела, они двигались сразу во всех направлениях. В итальянской линии обороны выкрикивали приказы. Группы солдат внезапно вскакивали и перебегали на другие позиции. Бригада Алессандро, только номинально поделенная на подразделения, без офицеров, без патронов, запаниковала. И когда австрийцы разделились, чтобы окружить холм и проникнуть в лес, где стояли палатки, часть бригады осталась на гребне, а остальные отступили под деревья.

Алессандро с миланцем оставались, пока не расстреляли все патроны. Они не торопились стрелять, пока не смогли различать каждого солдата, и валили их точными выстрелами, но большинство составляли люди необученные, которые едва ли не всю обойму потратили впустую, когда австрийцы находились далеко, и могли попасть в кого-то разве что несколькими последними патронами. Вражеские солдаты были уже совсем близко и приближались бегом.

Когда бригада услышала дыхание австрийцев и увидела, как они появились из дыма, не осталось ничего другого, как бежать под деревья, что они и сделали, бросившись врассыпную, как куропатки.

Алессандро с миланцем держались вместе даже на бегу и оказались на поляне, где раньше горел большой костер, вместе с тысячью перепуганных солдат. Несколько офицеров, которые сумели вернуться из штаба, выкрикивали приказы, пытаясь построить солдат и навести какое-то подобие порядка, но скоро поняли, что это бесполезно. «Стреляйте из-за деревьев! Стреляйте из-за деревьев!» – закричали они, когда появились австрийцы и открыли огонь.

– У нас нет патронов! – жаловались солдаты.

– Примкнуть штыки! Прячьтесь среди деревьев! – командовали офицеры, зная, что на открытой местности всех перебьют.

Алессандро с миланцем примкнули штыки и укрылись за соснами. Пули стучали по стволам, точно дятлы, ветки падали, словно сотня лесников работала высоко над землей, подрезая кроны. К ним присоединился третий солдат. «И что нам делать?» – спросил он. Не получив ответа, ушел.

Времени на ответ не оставалось. Думая, что итальянцы настолько дисциплинированы, что воздерживаются от стрельбы из-за укрытия, австрийцы тоже прекратили стрельбу и ринулись в атаку с примкнутыми штыками и окопными дубинками. Даже самые неопытные среди итальянцев, продавцы и мальчишки только-только из дома, поняли, что теперь у них появился шанс.

Практически все австрийцы габаритами превосходили итальянцев и носили варварские шинели и полушубки, от которых итальянцев, привыкших к красивому крою, просто воротило. Алессандро подумал, что он в своей форме кажется совсем хрупким в сравнении с островерхими капюшонами, рогатыми касками и овчинными жилетами врага. И когда австрийцы бежали между деревьями, перерезая мешающие палаточные растяжки штыками и кинжалами, надвигались на него, поднимая руки с дубинками или выставляя вперед штык, Алессандро подумалось, что вся итальянская армия одета на манер официантов. Ему хотелось одновременно смеяться и плакать, но, обнаружив, что не может ни того, ни другого, он рассердился.

К нему приближались трое. Он помнил их до конца своих дней. У левого, в меховой шапке, шея практически отсутствовала, тяжелый подбородок лежал на груди. В правой руке он держал палицу на длинной рукоятке со стальными шипами и четырьмя блестящими бронзовыми пластинками на головке, в левой – короткий меч. Солдат в центре, в каске и меховом жилете, готовился нанести удар штыком. У правого, рыжебородого, на ремне поверх шинели висели кожаная кобура и ножны. Он поднял винтовку, готовясь выстрелить.

Миланца Алессандро не видел, но бежать было некуда. Хотя непосредственную угрозу для него представляли только эти трое, другие австрийцы тоже ворвались в лес и окружили всех. Не сомневаясь, что сейчас умрет, Алессандро наблюдал, как прицеливается рыжебородый.