Блудные братья - Евгений Иванович Филенко

– Как бы вы ни поступили, Ольга вы ошибетесь…

– Будь ты проклят, Кратов! – сказала она, вытирая слезы кулачком.

9

На Эльдорадо ничего не изменилось.

Усталым зверем колотился о камни океан. Черепаший панцирь набережной Тойфельфиш полоскали дождевые струи. В прорехи торопливо наползающих друг на дружку низких туч заглядывали попеременно то налитая дурной кровью Цыганка, то синюшная Сомнамбула, а от Ведьмы виден был один лишь грязно-серый огрызок. Намекающе, но без особой настойчивости подмигивали окна увеселительных заведений. И в баре, куда вошел Кратов, с облегчением избавившись от мокрого плаща и отряхивая случайные брызги с волос, по-прежнему звучала переиначенная до неузнаваемости «Cantilena Candida», за девушкой в кимоно разгуливала обязательная трехцветная кошка, а за одним из столиков перед двумя кувшинами пива и блюдом, откуда свирепо взирал на окружающих «иглозуб по-нирритийски», сидел Бруно Понтефракт и зазывно помавал рукой…

Но ведь это только казалось, что минула вечность, а на самом-то деле прошла лишь неделя. Что же могло измениться?

– Должно быть, я был последним, кого вы ожидали здесь застать? – со злорадным наслаждением осведомился Понтефракт.

– Подите к дьяволу, Бруно, – сказал Кратов. – Я не собираюсь в вашей компании надуваться этим мерзким пойлом. У меня свидание, и по крайней мере в его начале я намерен быть трезв и благоухать.

– Снежная Королева, – неопределенно хмыкнул Понтефракт, – Зря вы это затеяли, друг мой. Феи очаровательны, но это всего лишь феи. Когда им не хватает женских чар, они прибегают к колдовству…

– Я это знаю, – перебил его Кратов. – И про феромоны, и про аттрактивную ауру, и про гипнопластику… Можно подумать, земные женщины не пользуются теми же маленькими хитростями!

– Пользуются, – охотно согласился Понтефракт. – Еще и как! Земные женщины… не говоря уже об эльдорадских… это, Константин, такие особенные животные, что только диву даешься… Между прочим, ваше намерение благоухать – из той же оперы. А во мне говорит уязвленный шовинизм. Что же, вам простых тритойских девушек мало, коли вы волочитесь за приблудной чужачкой?! – Он сделал иезуитскую паузу и добавил: – В особенности после Озмы.

– Озма… – усмехнулся Кратов. – Озма – это святое… Как вам это в голову могло прийти? Это сколько же нужно залить в себя пива, чтобы даже вообразить такое?! Я лишь охранял ее… как умел.

– Ну-ну, – недоверчиво пробурчал Понтефракт. – Это вы своей фее будете вкручивать, а меня, старого греховодника, на эту лабуду не купите.

– Заткнитесь, Бруно, – миролюбиво сказал Кратов.

– А правда, что теперь вы – эхайнский граф? – неожиданно сменил тему Понтефракт.

– Правда.

– И у вас есть свой замок?

– Даже несколько. И в обозримом будущем я принужден буду вступить во владение всей графской недвижимостью, а также преклонить колено перед родовым алтарем Лихлэбров.

– И официально представиться хирарху, – подсказал Понтефракт.

– Гекхайану, коллега, – поправил Кратов. – Нигидмешту Оармалу Нишортунну, Справедливому и Беспорочному гекхайану Светлой Руки. Только я ему уже представлен.

– Ах, да – это, верно, произошло, когда вы ударили по рукам насчет его помолвки с Озмой…

– Помолвки не было, и по рукам никто не бил, – запротестовал Кратов. – Озма всего лишь любезно приняла приглашение гекхайана погостить в его резиденции на Эхлиамаре. И немного попутешествовать по мирам Светлой Руки… По-моему, она впервые по-настоящему влюбилась.

– Ну, а про бедного гекхайана и говорить не приходится. Он, как и все Светлые Эхайны, пал жертвой озминых чар.

– Что вы имеете в виду?

– Каждая женщина – немножечко ведьма, – усмехнулся Понтефракт. – Хотя зачастую и сама об этом не подозревает. Думаете, ваша гномица…

– Я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы последили за своим языком… – нахмурился Кратов.

– Ради бога, простите. Клянусь кошкой, я всего лишь рискнул употребить точный термин… Так вот: думаете, ваша… гм… ледяная фея пользуется аттрактивной аурой и гипнопластикой сознательно? Вовсе нет! Во всяком случае – не более сознательно, чем глазками, чтобы стрелять из стороны в сторону, и губками, чтобы производить приятные вашему слуху звукосочетания. Это – в ее натуре, это часть ее существа. То, чем юфманги всегда отличались от людей, а люди по незнанию называли колдовскими чарами.

– Причем же здесь Озма?

– У Озмы есть свои чары. Это ее голос.

– Разумеется, – сказал Кратов, пожимая плечами. – Тоже мне, открытие! Вся человеческая Галактика, а теперь еще и Светлая Рука, с удовольствием пребывает во власти этих чар…

– Со Светлыми Эхайнами дело обстоит несколько иначе.

– Бруно, вы до невозможности похожи на жирного тритойского кота, – слегка раздраженно заметил Кратов, – который поймал жирную тритойскую крысу, но вместо того, чтобы слопать ее, вдруг принялся вылизывать себе причинное место!

– Хорошо, пусть кот займется крысой, – улыбнулся в бороду Понтефракт. – Помните, я говорил вам о присущей различным расам повышенной чувствительности к определенным участкам акустического спектра?

– Очень смутно. Нечто похожее мне говорила Озма, но смысл был абсолютно иной.

– Возможно, я и не говорил этого. А содержание ваших бесед с Озмой отныне должно заботить лишь гекхайана… Взгляните-ка. – Понтефракт внезапно извлек чуть ли не из-под своей задницы обтянутый крокодиловой кожей (вполне вероятно – натуральной) бювар, шмякнул его на стол, и тот обернулся обыкновенным, чуточку старомодным переносным видеалом. – Что это, по-вашему?

– Видеал, – терпеливо ответил Кратов.

– А на экране видеала что?

– Очень похоже на потеки грязной дождевой воды на оконном стекле.

– Весьма образно. Вы сегодня фонтанируете разнообразными поэтическими сравнениями… А еще на что?

– Господи, на акустический спектр! – воскликнул Кратов.

– Теперь угадали. А вот это, – Понтефракт ткнул пальцем в особенно темный и широкий потек, – участок чувствительности. Перед вами, коллега, акустический спектр, воспринимаемый стандартным светло-эхайнским ухом. Добыто из военно-биологической лаборатории на Эхайнагге… Светлые Эхайны становятся кроткими, как дети, если раздражать их слух в указанном диапазоне звуковых колебаний. А теперь взгляните сюда.

– Кажется, я начал догадываться, – пробормотал Кратов.

– Верно. Это спектрограмма голоса несравненной Озмы. Теперь совмещаем… – Две картинки наползли одна на другую. – И что же мы видим?

– Да, – сказал Кратов. – Доминантный участок акустического спектра, извлекаемого голосовыми связками Озмы, почти однозначно совпадает с мелкими, но тщательно скрываемыми слабинками эхайнской натуры. Поэтому, когда она поет, эхайнские души рыдают от умиления…

– Озма зачаровала Светлых Эхайнов, – промолвил Понтефракт. – Как сирены старину Одиссея. Как Снежная Королева ксенолога Галактического Консула. Кстати, подозреваю, что это явления одного порядка, и Одиссей просто имел неосторожность проплыть мимо одного из