История Германии в ХХ веке. Том I - Ульрих Херберт

и магазины одежды. «Теперь народный гнев бушует, – удовлетворенно писал Геббельс в своем дневнике. – Когда я еду в отель, стекла в окнах дребезжат. Браво! Браво! <…> Весь народ поднялся»[105].

Эти срежиссированные погромы вызвали ужас и протесты по всему миру. Западные газеты подробно писали о масштабах варварства, США отозвали своего посла из Берлина, а французский поверенный в делах в Берлине предсказал, что «насилие и жестокость, присущие национал-социалистической этике, обрекают Германию на то, чтобы ее саму судили по закону меча, которым она стремится покорить своих противников»[106].

Реакция германского населения была аналогичной. Почти все местные отделения партии в Германии сообщали, что «акция» встретила непонимание и неприятие среди населения. Гестапо в Билефельде, например, получило исключительно отрицательные ответы на опрос, проведенный местными полицейскими участками: по их словам, «люди качали головой и погружались в ледяное молчание». «Население было серьезно и подавлено. Тут и там были явные признаки сострадания». «Большинство населения не поняло акции против евреев и осудило ее со словами, что в цивилизованном государстве таких вещей происходить не должно» – в этом единодушно сходились все респонденты[107].

При этом, однако, со стороны церквей, руководства вооруженных сил или немецких бизнесменов националистических взглядов критики не воспоследовало. Министр финансов фон Крозиг, один из представителей национал-консерваторов в правительстве, даже открыто одобрил радикальный курс Гейдриха и Геринга на совещании 12 ноября: «Решающим фактором всегда должно быть то, что мы не можем оставить здесь весь пролетариат. Удерживать их всегда будет непосильным бременем. <…> Следовательно, цель должна быть такой, как сказал Гейдрих: всех, кого только можно удалить, – удалить!»[108]

Во внутренней отчетности партийной организации, напротив, говорилось преимущественно о критике со стороны общественности, «нерегламентированных» действиях и, снова и снова, о «ненужном разрушении ценностей». Возможно, это была завуалированная критика. Но скорее, это было анонсом следующего этапа: отныне дома, мебель и магазины евреев больше не подлежали уничтожению, а забирались в целости и сохранности[109].

Несмотря на критику, правительство режима не было недовольно этой акцией. Ранее буксовавшая антиеврейская политика в последующие месяцы была расширена и усилена. В самый день погрома Гитлер приказал «проводить в жизнь и экономическое решение», и с этой целью Геринг созвал 12 ноября совещание, на котором присутствовали представители всех ведомств, органов власти и нацистских организаций, так или иначе связанных с политикой режима в отношении евреев, особенно в экономической сфере. В то время как Геринг сокрушался по поводу причиненного акциями многомиллионного ущерба и обсуждал вопросы экономической «деевреизации», Геббельс требовал превратить синагоги в «автостоянки» и запретить евреям посещать цирки, пользоваться спальными вагонами и пляжными купальнями, а также заходить в немецкий лес[110].

Но время чисто символического преследования евреев явно прошло, и мелкопакостные предложения Геббельса встретили мало одобрения; в будущем следовало действовать более масштабно. Теперь евреи должны были быть полностью лишены прав – и в то же время вынуждены уехать. В тот же день Геринг объявил о введении «контрибуции»: евреи должны были выплатить один миллиард марок в качестве «штрафа», а также возместить ущерб, нанесенный их собственному имуществу. Нацистские лидеры не скрывали, насколько желанными были деньги евреев, учитывая крайне плачевное экономическое положение рейха. «Господа, финансы выглядят очень критично, – объяснял Геринг Совету обороны рейха. – Миллиард, который должны заплатить евреи, принес некоторое облегчение». Однако это не решило всех финансовых проблем[111].

Политические последствия 9 ноября были далеко идущими. В международном сообществе погромы вызвали значительный переполох и устранили сомнения в жестоком характере нацистского режима даже у тех наблюдателей, что питали определенные симпатии к «новой Германии». Внутри страны также всем было продемонстрировано, чего следует ожидать от национал-социалистов: нападения, поджоги, грабежи, убийства происходили публично, и никто в стране отныне не мог утверждать, что не знал о преследовании евреев. Напротив, с тех пор требовалось особое усилие, чтобы не следить за судьбой евреев с тревожным вниманием.

После серьезной критики внутри страны антиеврейская политика режима теперь была отдана в ведение полиции безопасности и службы безопасности рейхсфюрера под руководством Гейдриха. Это создавало впечатление, что отныне репрессии против евреев осуществляются не пьяными ордами штурмовиков, а государственными властями, в форменной одежде, гладко и без привлечения внимания общественности. В то же время темпы ускорились, а радикальность подхода резко возросла.

В месяцы после 9 ноября 1938 года власти быстро приняли далеко идущие меры по «экономической ликвидации еврейства», такие как изъятие миллиарда рейхсмарок в качестве «контрибуции», «Постановление об исключении евреев из экономической жизни Германии», которое в течение короткого времени привело к «ариизации» даже крупных еврейских предприятий, и множество других отдельных мер, посредством которых немецкие евреи за несколько месяцев были полностью лишены средств к существованию[112]. С появлением Имперского центра по еврейской эмиграции была организована принудительная высылка евреев; Закон о договорах аренды с евреями подготовил почву для сосредоточения еврейских семей в «еврейских домах», а с созданием Имперской ассоциации евреев Германии в качестве обязательной организации вся еврейская культурная деятельность была поставлена под контроль полиции безопасности. Чтобы повысить «готовность евреев к эмиграции», гестапо отправило почти 30 тысяч преимущественно состоятельных евреев мужского пола в концентрационные лагеря: 11 тысяч в Дахау, 9800 в Бухенвальд и от 6 до 10 тысяч в Заксенхаузен. Чтобы заставить их эмигрировать, с этими заключенными обращались с особой жестокостью: только в Дахау за несколько недель погибло 185 человек. «Не хотел бы я быть евреем в Германии», – цинично заметил Геринг 12 ноября[113].

Даже сомневающимся среди немецких евреев власти дали понять, что под угрозой теперь не только их социальное положение, но и жизнь; и именно это вызвало резкий рост числа эмигрантов в последующие месяцы. Освобождение из лагерей было привязано к предъявлению документов об эмиграции и готовности «ариизировать» имущество. С декабря 1938 года до начала войны из Германии бежало около 80 тысяч евреев, большинство из которых были полностью лишены средств к существованию и находились в жалких условиях. Они пытались добраться до Палестины, Франции, Англии или Кубы, Нидерландов, Швейцарии или США и, наконец, даже до оккупированного японцами Шанхая. Однако многие не получали визы, не имели денег на выезд из страны или терпели неудачу из‑за бюрократических препон. Тем же, кто преодолел все препоны немецких и иностранных властей и добрался все же до места назначения, пришлось все бросить. Некоторые, как, например, беженцы с парохода «Сент-Луис», после нескольких недель путешествия туда и обратно между Кубой и Флоридой опять вернулись в Германию.

Доля молодых людей среди эмигрантов была выше среднего: в 1939 году 75 процентов