Гражданская война в России: Записки белого партизана - Андрей Шкуро

После этого Покровский снова пришел ко мне в кабинет и сообщил список лиц, которых он считает необходимым арестовать. В списке было человек тридцать.

На мое возражение, что это совершенно недопустимо, Покровский ответил, что он готов ограничиться и меньшим числом; при этом он высказался в том смысле, что хорошо было бы, если бы подлежащие аресту разбежались. Последнее указание я пропустил мимо ушей, так как, уж конечно, я не мог делать такого предложения своим политическим противникам.

После долгих переговоров Покровский остановился на шести лицах, подлежащих аресту. Такими лицами были: Петр и Иван Макаренко, Манжула, Воропинов, Роговец и Безкровный. Об этом он сообщил мне официально, как о своем ультимативном требовании, в случае неисполнения которого он прибегнет к силе оружия. Его ультимативное письмо начиналось по общей форме словами: «Милостивый государь».

Об этом ультиматуме я доложил в заседании Рады на словах, потом прочел письмо. Выход из создавшегося положения я видел в немедленной посылке делегации от Рады к Деникину.

В раскаленной атмосфере выступил после моего доклада с речью Иван Макаренко.

Здесь нужно сказать, что Макаренко и его единомышленники пришли, по-видимому, к выводу, что настало время действовать в открытую и действовать решительно. Макаренко приказал своим «гайдамакам» (отряду для охраны Рады, составленному из уклонившихся от фронта казаков Темхинского и Екатеринодарского отделов) окружить здание Рады (Екатеринодарский зимний городской театр), поставил сотню гайдамаков за кулисами и часовых у всех входов и выходов. Решено было не более не менее как захватить власть и арестовать атамана.

Выступив на эстраду, Макаренко заявил:

— Атаман, по-видимому, рекомендует нам подчиниться такому решению; из этого совета видно, что атамана у нас нет. Поэтому я предлагаю передать власть президиуму Краевой Рады…

На мои протесты, что я такого заявления не делал, и на мои требования дать мне слово Макаренко заявил:

— Я не могу предоставить вам слова как атаману, потому что у нас атамана нет. Это видно и из того, что генерал Покровский обращается к атаману не как к атаману, а как к «милостивому государю».

Члены Рады реагировали на все это неожиданным для Ивана Макаренко образом. В зале послышались возгласы:

— У нас есть атаман… Нужно сменить председателя…

В хаотической, бурной обстановке было предложено поставить вопрос о доверии атаману и председателю Краевой Рады. Был объявлен перерыв, после которого Иван Макаренко вышел и покаянным голосом заявил, что он сознает свою ошибку и что, считая дальнейшее пребывание на посту председателя для себя невозможным, просит отпустить его на свободу.

Рада ответила на эти покаянные речи гробовым молчанием. И когда был поставлен вопрос о доверии атаману, Рада большинством всех против одного вотировала мне свое доверие.

На этом заседание закончилось. Уходя, я обещал членам Рады переговорить о мирной ликвидации инцидента с Деникиным и Романовским.

6 утром ко мне на квартиру явились внесенные в список шесть человек, в том числе и Кулабухов. Список, как выяснилось, был уже увеличен Покровским еще на десять человек. Все эти лица были арестованы.

Я тогда написал и послал Деникину телеграмму, в которой сообщал, что мною посылается ему делегация, которую настойчиво прошу выслушать.

Эта телеграмма не была послана. Ее возвратил мне генерал Покровский и при этом сообщил, что согласно его распоряжению на провода принимаются только телеграммы, посланные с его ведома.

— Послана эта телеграмма или нет? — спросил я у Покровского.

— Кажется, послана, — ответил он.

В действительности же телеграмма была задержана. Кулабухов тем временем был приговорен к смертной казни.

Вечером я отправился на прямой провод, соединился с помощником Главнокомандующего генералом Романовским и обратился к нему «от себя и всех кубанских казаков» с просьбой «во имя заслуг казачества, жертв, понесенных ими, во имя моря пролитой казачьей крови» принять меры к тому, чтобы этот приговор не был приведен в исполнение. Кроме того, я просил принять делегацию, которая сейчас выезжает по этому же вопросу.

Романовский ответил мне, что доложит Деникину о моем ходатайстве по поводу смягчения участи Кулабухова. Однако он сомневается в успехе этого ходатайства.

— Что же касается делегации, — закончил Романовский, — то я желал бы узнать об этом мнение Покровского.

Покровский был на станции. Я попросил его подтвердить, что он ничего против посылки делегации не имеет, что он и сделал.

— Ответ будет дан по телеграфу, — заявил в заключение Романовский.

Но ответа я не получил. В ночь на 7 ноября мне прислали телеграмму, адресованную на имя Покровского, в которой говорилось о том, что «Главнокомандующий просьбу Войскового атамана отклонил».

Какую просьбу — неизвестно.

Это было в пять часов утра. Утром мне было доложено, что Кулабухов уже повешен. Оказывается, что Покровский приказал привести в исполнение приговор военно-полевого суда, как только получил эту телеграмму.

Должен добавить ко всему этому, что Покровский дал мне слово, что без ведома Деникина и утверждения приговора он Кулабухова не повесит. Ввиду этого я заявил в Раде о том, что не сомневаюсь, что наша делегация, посланная к Деникину, сумеет добиться отмены этого приговора. Оказалось, однако, что когда делегаты обратились со своим ходатайством к Деникину, последний заявил:

— К сожалению, уже поздно: приговор приведен в исполнение.

Понятно, что члены делегации, которым Покровский также дал слово, что он подождет с приведением приговора в исполнение до выяснения результатов их ходатайства, были страшно возмущены всем происшедшим.

Когда был повешен Кулабухов, в Екатеринодар прибыл Врангель.

Я обратился к нему с просьбой умерить воинственный пыл Покровского. Врангель ответил, что он сделает все, чтобы парализовать дальнейшую деятельность Покривского, которую он считает нецелесообразной.

Это было необходимо, потому что Покровский говорил, что и все остальные арестованные будут повешены и что уже готовы виселицы.

Арестованные лидеры оппозиции были высланы за границу.

Так закончился разгром Кубанской Рады.

Считая, что такое поведение Деникина, вопреки моим представлениям о вреде предпринятого шага, нарушает все мои права как атамана, разрушает связь, существующую между казаками и Главным командованием; считая, что все это отразится очень гибельно на общем деле борьбы с большевиками и не желая отвечать за дальнейшие последствия такого отношения к казакам со стороны Главного командования, я счел своевременным и необходимым уйти со своего поста.