Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

которых в нужной пропорции сочетались уместная торжественность и радость, я менее всего походил на то изможденное свирепое существо, что еще несколько часов назад пялилось на меня из зеркала.

Какое-то странное, полубезумное веселье исподтишка овладело и мной, поминутно грозя прорваться сквозь маску величавого самообладания, которую мне приходилось носить. Я поминутно был готов расхохотаться, заверещать или взяться горланить песни, как буйнопомешанный, да еще и одурманенный крепким зельем. При всем при том я болтал без умолку, и речи мои приправляло горькое остроумие, даже едкий сарказм, так что раз или два приятель-герцог бросал на меня недоуменные вопросительные взгляды, точно находил мои манеры нарочитыми или несвойственными естественному порядку вещей. Извозчик был вынужден ехать очень медленно: горожане запрудили плотными толпами каждый угол и перекресток, все проезжие части. Выкрики ряженых, кульбиты бродячих паяцев, пальба из игрушечных пистолетов и резкие взрывы разноцветных шаров, качавшихся взад и вперед над головами веселых гуляк и время от времени взлетавших еще выше – все это часто пугало резвых коней, что влекли вперед нашу карету, заставляя их подпрыгивать и угрожающе бить копытами, привлекая тем самым еще больше внимания к моей персоне. Когда наконец мы подъехали к дверям часовни, я с изумлением обнаружил, сколько же там скопилось зрителей. Вокруг была настоящая толпа праздношатающихся, оборванцев, ребятни, обывателей самого разного толка, которые с огромным интересом и нетерпением поджидали моего появления.

В точном соответствии с моим заблаговременным распоряжением от самого края мостовой и вплоть до подножия церковного алтаря была расстелена яркая темно-красная ковровая дорожка, а прямо над ней установлен шелковый навес, под которым выстроилась крошечная аллея пальм и тропических цветов. Все взгляды с любопытством впились в меня, когда я выбрался из кареты и вошел в часовню рука об руку с герцогом, а когда я проходил мимо, все только и перешептывались о моем сказочном богатстве и великодушии. Одна старая карга, ужасно уродливая, с большими темными пронзительными глазами, напоминающими угасшие светильники утраченной красоты, хихикала и бормотала, вытягивая вперед свою тощую шею, чтобы получше меня рассмотреть:

– Ох-ох, святые небеса! Ему, несчастному, понадобится все его богатство и щедрость, чтобы накормить ее досыта! Этот маленький алый безжалостный ротик вечно разинут, он всасывает деньги, как макароны, и смеется страданиям бедняков! Ах! Это нехорошо, ужасно нехорошо! Он должен быть очень богат, чтобы ублажить ее!

Герцог ди Марина расслышал эти слова и быстро взглянул на меня, но я сделал вид, будто пропустил тираду мимо ушей. Внутри часовни столпилось ужасно много людей, однако мои особые приглашенные гости, числом не более двадцати-тридцати человек, сидели на отведенном для них пространстве у алтаря, отделенном от рядовых зевак шелковой веревкой, перекрывавшей проход. Я поприветствовал многих из них и в ответ получил наилучшие пожелания, после чего, уверенно и неторопливо чеканя шаг, направился к святым вратам, где и остановился в ожидании. Великолепные росписи на стенах вокруг меня, казалось, жили собственной мистической жизнью – увенчанные вечной славой головы святых и мучеников были обращены ко мне, словно вопрошая: «Неужели ты исполнишь задуманное? Неужели в твоей душе нет ни капли прощения?»

Мой неизменно суровый ответ гласил: «О нет, пусть мне после этого суждено вечно корчиться в неугасимом огне преисподней, зато прямо сейчас, пока жив, я буду отомщен!»

Истекающий кровью Христос укоризненно смотрел на меня с креста своими полными терпения и нестерпимой муки глазами, которые, казалось, говорили: «Заблудший муж, терзающий себя преходящими страстями! Подумай о собственном конце, который однажды наступит! Какое же утешение ты найдешь в свой последний час?»

И я ему мысленно отвечал: «Никакого! Не нужно мне вовеки ни капли милосердного утешения и ни единой радости, кроме свершившегося возмездия! Но уж оно-то пребудет со мной, даже если разверзнутся небеса и земная твердь расколется пополам у меня под ногами! В кои-то веки женщина понесет наказание за предательство; в кои-то веки ее настигнет небывалое, беспримерное правосудие!»

И мой дух снова погрузился в мрачную тишину, исполненную раздумий. Солнечный свет величаво струился сквозь витражи – голубые, золотые, малиновые и фиолетовые отблески ослепительного сияния играли блестящими переливчатыми узорами на белоснежном мраморе алтаря; и тут медленно, мягко, величественно, как если бы ангел спускался с небес, в воздухе, напоенном курящимся фимиамом, зазвучала музыка. Невидимый органист заиграл пассаж из мессы Палестрины[80]. Сладкозвучные ноты плавно сменяли одна другую, точно струи фонтана, бьющего в саду среди благоухающих цветов.

Я вспомнил день своей прошлой свадьбы, когда стоял на том же самом месте, полный надежд, опьяненный любовью и радостью, когда Гвидо Феррари был рядом со мной и впервые испил отравленного напитка из чаши соблазняющей красоты моей невесты; когда я, несчастный глупец! думал, что скорее Господь солжет, чем один из обожаемых мною людей сможет обмануть меня. Я вытащил обручальное кольцо из кармана и посмотрел на него: оно ярко блестело и выглядело как новое. И тем не менее оно было старым, а именно тем самым кольцом, что я накануне снял с руки своей жены. Его всего лишь как следует отполировал искусный ювелир, так что не осталось ни малейших следов износа – словно на предмете, купленном не ранее нынешнего утра.

Большой колокол собора пробил одиннадцать, и когда с колокольни донесся последний удар, двери часовни распахнулись еще шире; затем послышался тихий шелест развевающихся одежд, и, обернувшись, я увидел свою жену. Она приближалась, слегка опираясь на руку старого шевалье Манчини, который, не изменяя своим галантным принципам, с готовностью принял на себя роль посаженого отца невесты по этому случаю. Меня совершенно не удивил ропот всеобщего восхищения, пробежавший среди собравшихся, пока несравненный шедевр дьявольского творения медленно и грациозно плыл по проходу. На ней было платье из струящегося белого бархата, пошитое с величайшей простотой; кружевная вуаль, бесценная по стоимости и тонкая, как паутинка, окутывала ее с головы до ног, а драгоценности, которые я ей подарил, сверкали солнечными зайчиками в прическе, на талии, на груди и нагих руках.

Поскольку Нина считала себя вдовой, ее не сопровождали подружки невесты, а шлейф поддерживал миловидный юноша, одетый в пурпурно-золотой костюм пажа шестнадцатого века – это был младший сын герцога ди Марина. Две крошечные девочки пяти и шести лет шли перед ней, рассыпая белые розы и лилии и очень изящно пятясь, как если бы прислуживали при шествии королевы; в своих просторных платьицах из золотистого плюша, с венками из диких желтых нарциссов поверх распущенных локонов, они смотрелись как феечки, ускользнувшие из полуночного сна. Нина лично и очень тщательно тренировала их, и теперь,