Все, кого мы убили. Книга 2 - Олег Алифанов

Но только – ждала ли? Боялся ехать я в столицу, страшился отправиться и за благословением к князю – вдруг в последний миг откажет мне кто-либо из них? Долгая разлука с любимой – каким светом наполнятся её глаза при встрече со мной? С князем же и вовсе не сообщался я все пять лет. Не сразу, но всё же написал я к нему, не тотчас и отправил, но теперь ждал ответа. А тем временем – действий, ещё больше действий в Одессе – пусть же газеты новостями следуют впереди меня, убеждая их ещё и ещё в моих достоинствах. Здесь был я знаменитостью, хоть и местного пошиба, но знал я по судьбам Бларамберга и Стемпковского, как столица умеет снимать стружку с провинциальных героев: что ждёт меня в Петербурге – стремительная карьера или – всего-навсего место?

Граф Орлов ещё оставался в неведении относительно целей тайного ордена. Теперь уж я и вовсе не хотел открывать ему зловещую ту правду без того, чтобы лично явиться к нему на глаза. Мне казалось, что письменный доклад не будет воспринят им со всей серьёзностью, а главное, со всем пониманием моего труда. Хоть шифр и разгадан, но как бы не вскрикнул он: «Вас снова водят за нос, вам подсунули фальшивку, а вы и поверили!» Нет, только лицом к лицу смогу доказать я ему, что все признаки заговора истинны, ибо имею доказательством свою собственную борьбу и помимо секретной папки Себастьяни.

Однажды в городском собрании рассказывал я про «восточный вопрос», в решении которого довелось мне участвовать и самому. Неожиданно между листами обнаружил я записку, случайно сохранившийся счёт, поданный мне Прохором в первый день в Бейруте. Улыбнувшись, я хотел скомкать его, но тут мне пришло в голову проверить одну давнюю мысль, которую считал я утопической по причине трудности задумки, коя оказалась преувеличенной. По окончании лекции, начальник городской полиции долго тряс мне руку, и я воспользовался редким случаем, попросив оказать мне одну услугу. Уже на другой день читал я в управе донесение Прозоровского «на Этьена Голуа и других неблагонадёжных особ иностранных исповеданий».

В другой раз, в духовной семинарии, где я рассказывал об истории Святой Земли и покровительстве христианам Османской империи, кто-то беззастенчиво перебил мою речь.

– А что известно вам о последней битве? – и я ощутил, как вуаль мрака снова сгустилась вокруг меня.

Ещё в Константинополе получил я, к моему ужасу запоздалый ответ из Керченского музея, что господин Павел Дебрюкс двадцатого сего января затребовал скрижаль под личное поручительство. Срочная депеша с предупреждением остерегаться опасного артефакта, посланная мною с курьером немедленно по прибытию в Одессу, уже не застала адресата в живых. Моя дорога на север вновь откладывалась. Чувствуя свою вину за произошедшее, медлить я не стал, и на другой день свежий ветер раздувал паруса брига, нёсшего меня к берегам Кеммерийского Боспора. Тем откладывалась и каждодневная моя мука ожидания ответа от князя.

Я разыскал Антона Ашика, и вместе с ним поднялись мы на гору Митридат, в часовню, построенную над могилой Стемпковского. Поклонился я и Дебрюксу, похороненному тут же, подле своего друга.

– Вот судьба, – сетовал Ашик. – Сколько лет собирал коллекцию, жил впроголодь. Начальником таможни служил ещё при прежнем императоре, да какая в Керчи таможня в ту пору! Зато мог предаваться любимому делу. Александр-то Павлович когда приезжал сюда, говорят, жаловал ему оставить у себя всё в земле найденное, да ни копейки денег не дали. Коллекция огромная – а сахару не имел в кофе положить. Ну, а как Куль-Обу открыл, так и на кофе денег не стало, словно какое проклятие. Год переписка шла с Петербургом, почему государю Николаю Павловичу тотчас по открытии клада не дали знать; столько гонцов тут повидали – все генералы всполошились. Демьяну-то, что доставил сокровища в Эрмитаж, государь перстень бриллиантовый подарил, Дмитрию Бавро, что сокровища умыкнул, за бляху золотую возвращённую тысячу двести рублей пожаловали, а Полю нашему, что больше всех сделал, только доброй земли под гроб и досталось.

Одному только порадовался я в тот грустный день: тому, что, кажется, впервые успел вовремя. Ашик как раз приступил к разбору большого архива Дебрюкса, перевезённого в музей и в беспорядке сваленного в одном из помещений подвала. Ашик подтвердил мне все признаки таинственной болезни, внезапно и скоро сразившей его друга. Он горько сетовал на то, что с уходом трёх крупнейших подвижников археологии Причерноморья, ему будет трудно поддерживать и музей и развитие нашей науки здесь. Узнав, что вскоре возвращаюсь я в Одессу, он вручил мне чисто писанный донос Воронцову на Демьяна Корейшу. Я обещал ему и по приезду в столицу ходатайствовать об улучшении его положения.

Уже спустя час вместе со вторым доносом на Высочайшее имя получил я в своё полное распоряжение и подвал, напомнивший мне библиотечный чердак обители Святого Саввы. Два дня искал я свой необдуманный подарок, задыхаясь от страха, что след его окажется теперь потерян навсегда. Я опросил всех, кто имел касательство к архиву, подробно описав предмет поиска, но никто не мог сказать ничего определённого. Ашик предположил, что тайну исчезновения могут пролить записки Дебрюкса, раз мне известно, что он работал со скрижалью незадолго до смерти.

А злополучная табличка лежала перевёрнутой на самом виду, в его скромной квартире с окном на собственную могилу, прижимая взамен пресс-папье начатую рукопись, за которой, как видно, и застала его смерть. Предосторожности мои были столь велики, что я тут же спалил все листы, поверх которых лежал страшный предмет, опасаясь, что вмятины могут хранить отпечаток копыта дьявола. Не буду излишне подробно описывать, как избавил я человечество от этого проклятого камня, разбив его и отправив в пучины Чёрного моря кусками от Керчи до Одессы. Там ждало меня вежливое приглашение князя, писанное собственной рукой его.

Я не стал заставлять упрашивать себя дважды и через день уже мерил путь к имению Прозоровских. И хоть ехал я не спеша, стремясь лишь к тому, чтобы привести в порядок свои смешанные чувства, к исходу третьего дня уже лицезрел, как за эти годы липы и каштаны сомкнули над дорогой свои изящные ветви.

Как всегда безукоризненно одетый, словно для царского приёма, Александр Николаевич прогуливался у фонтана, изображавшего сюжет с Лаокоонтом, и приветствовал меня, сощурившись от яркого солнца:

– Надворный советник?

– Произведён в прошлом месяце в коллежские именным указом, – как ни старался, я не смог сдержать от самодовольства чуть растянутые уголки губ.

– Скоро растут дипломаты, так и до канцлера доберётесь, – кивнул он, как обычно не выказывая положительных или отрицательных чувств. – Признайтесь – тоже метите в министры?