Дочь леди Чаттерли - Дэвид Лоуренс

Ей стало холодно, и она подняла воротник. Нездоровится что-то. Надо будет выдумать причину не присутствовать на семейном ужине. Невмоготу сидеть весь вечер с родителями и ощущать на себе их недоуменные взгляды, полные самой искренней жалости. Вряд ли они поймут, почему она поссорилась с Робином. Да ей и не хочется пускаться в какие бы то ни было объяснения.

Клэр вошла через черный ход. Она знала: мать на кухне. Конни обожает готовить сама, хоть в доме и есть прислуга. Мать сидела возле допотопной кухонной плиты, которую упорно отказывалась сменить на более современную. Повсюду были разбросаны кулинарные книги и листки с рецептами всевозможных блюд. В данный момент Конни фаршировала цыплят.

— Клэр, родная моя, как же я рада тебя видеть!

Она поспешно вытерла руки о свой цветастый ситцевый передник и обняла девушку. Клэр с трудом подавила в себе желание отстраниться от матери, и Конни это почувствовала. Ее девочка с детства не любит поцелуи и сюсюканья и не в пример большинству детей никогда не просила родителей ее приласкать. Увы, она замкнута и очень скупа на всякие проявления чувств, хотя сердечко у нее доброе. Конни вовсе не удивилась, когда Клэр решила пойти на курсы сестер милосердия — любит она ухаживать за немощными и больными.

— Я тоже рада, ма.

— Раздевайся и рассказывай, что произошло. Я так переживаю за тебя, — сказала миссис Меллорс.

Клэр сняла пальто и закурила предложенную Конни сигарету.

Женщины были так не похожи друг на друга. Клэр унаследовала от отца роскошные рыжеватые волосы, стройное гибкое тело и великолепную кожу. Конни и смолоду казалась широкобедрой, с годами же еще больше погрузнела. Да и талия у нее расплылась. Увеличился бюст, даже появился второй подбородок. И все равно Конни оставалась по-своему красива. От нее исходило тепло, и с первого взгляда чувствовалось, что у этой женщины от природы щедрая душа. К тому же у Конни был веселый нрав, легкий характер, сентиментальные наклонности. А еще она любила романтизировать жизнь.

Иногда Клэр выползала из своей раковины и с удовольствием слушала рассказы матери из тех времен, когда та еще была Констанцией Рид, дочерью сэра Малкольма Рида, и они с сестрой Хильдой уехали в Германию совершенствовать свое образование. Мать рассказывала о минувшей войне, в сравнении с которой нынешняя казалась далекой и незначительной, хотя уже унесла миллионы человеческих жизней.

Конни жила одним — любовью к своему мужу. И Клэр очень завидовала матери.

Однако раздражало ее самодовольство. Сейчас же оно просто выводило из себя. Разумеется, мать не виновата, что дочь так несчастна. Но ведь Конни ни за что, ни за что не поймет, каково ей сейчас.

— Все очень запутано, — срывающимся голосом сказала девушка. — Мне жаль, жаль…

Конни мгновенно забыла про все дела.

— Клэр, родная, ну что случилось? — спросила она, с состраданием глядя на дочь. — Ты что, окончательно порвала с Робином? И свадьбы не будет?

— Нет!

— Я говорила с Хильдой, но она ничего не знает. Сказала, что Робин неожиданно приехал вчера вечером, и вы с ним ни с того ни с сего поссорились.

Клэр тяжело вздохнула.

— Может, все-таки расскажешь, что между вами произошло? — настаивала Конни.

Клэр молча смотрела на мать. В кухне стояла духота, и над верхней губой Конни собрались крохотные капельки пота. Мать всегда такая счастливая, а поэтому вряд ли, вряд ли поймет, как ей плохо.

— Ладно, я расскажу тебе, только при условии, что ты не скажешь отцу.

Миссис Меллорс с укором посмотрела на дочь.

— Но ведь ты знаешь, что у нас с отцом нет друг от друга секретов.

— Это мой секрет, а не твой. Он мужчина и я бы не хотела, чтобы он об этом знал. Мне как-то неудобно и вообще…

— Какая же ты странная! — вырвалось у Конни. — Совсем еще малышка несмышленая. Хорошо, раз ты так хочешь, не расскажу. Я тебя слушаю, родная.

— Понимаешь, у нас с Робином…

И Клэр в нескольких словах рассказала матери о случившемся после того, как они вернулись из «Савойи».

Миссис Меллорс сидела за кухонным столом напротив дочери, то и дело поглядывая на часы — в духовке запекались цыплята, — и с возрастающим беспокойством слушала рассказ дочери. Ей и раньше было трудно понять Клэр, а сейчас тем более. Подумать только, так расстроиться из-за того, что бедный парень захотел заняться с ней любовью! Но ведь его желание вполне естественно. Тем более, идет война, и будущее их весьма и весьма неопределенно. Неужели ее девочка не хочет понять, что любовь требует своего физического выражения? А, может, все дело в том, что ее плоть все еще молчит?

Узнав, что свадьба не состоится, Конни порадовалась за дочь — они с Оливером считали Робина Клэя весьма посредственной личностью. Хоть и воспитан в старых добрых традициях, но какой-то ни рыба, ни мясо. И весь точно из одних условностей состоит. А уж этого Конни никак принять не могла. Она всегда надеялась, что ее дочь свяжет свою судьбу с таким же независимым, плюющим на все условности человеком, каким был и остается Оливер Меллорс, ее супруг, мужчина, так глубоко и тонко понимающий женскую душу. Разумеется, она не переживает, что не состоится свадьба и с удовольствием поможет дочери собрать и сложить в ящики подарки Робина, которыми завалены все столы и полки в комнате для гостей. Вот только причина разрыва уж слишком странная. Другое дело, если бы Клэр сказала, что Робин ей надоел, что он ее раздражает — это Конни вполне могла понять. Да он вовсе не мужчина, а тряпка. Оливер как-то сказал, что его будущий зять принадлежит к тому типу мужчин, которые спрашивают у женщины разрешения сделать то, что им предназначено самим Богом сделать с женщиной.

Если бы у Клэр не был такой подавленный вид, Конни бы просто рассмеялась. Но ей вдруг стало очень жаль дочь, и она говорила с ней очень осторожно, тщательно взвешивая каждое слово.

Ну да, перед ней та самая Клэр, трудный непостижимый ребенок, с которой Конни вот уже несколько лет не может найти общий язык. И тут дело вовсе не в том, что миссис Меллорс восхищается девичеством, этой чудесной порой в жизни любой женщины. Конечно же, она знает, девичество необходимо щадить и оберегать от всего пошлого и грязного. Однако еще много лет назад она поняла, что самое главное в жизни — оставаться самой собой при любых обстоятельствах. И если ты хочешь мужчину, который тоже хочет тебя, ты будешь настоящей лицемеркой и ханжой, если, подчиняясь придуманным людьми условностям, не позволишь случиться тому, что непременно должно случиться. Только тупые и невежественные средневековые квакеры, которые, кстати, отнюдь не отказывали себе в плотских удовольствиях, требовали от женщины чуть ли не монашеской скромности. Да, их с Оливером мораль сильно отличается от общепринятой. Они оба уверены, куда порядочней отдаться любимому, если даже он тебе не муж, чем блюсти свою невинность только ради того, чтобы потом отдать ее за деньги или титул. Отдаться душой и телом истинной любви — Господи, да разве же это преступление?!