Стеклянные цветы - Мери Каммингс

— Ей нельзя пока ни есть, ни пить, — едва взглянув на него, равнодушно объяснила медсестра. — Можно только лед сосать понемногу. Подождите. — Встала, вышла в соседнюю комнату и вернулась с пластиковым стаканчиком, протянула его Филиппу — там лежала круглая плоская ледышка размером с конфету. — Вот, следующую только через час.

— Ну куда ты так надолго исчез?! — Наверное, Амелия хотела сказать это сердито, но получилось жалобное нытье.

— Пить тебе нельзя — вот, можешь пососать ледышку.

— Дай! — Она приоткрыла рот, и Филипп осторожно положил туда льдинку.

— Не глотай все сразу. Следующую только через час дадут.

Слышно было, как ледышка постукивает по зубам, пока Амелия сосредоточенно сосет ее. Филипп тем временем подтащил к кровати стул и сел.

— Ну, как ты все-таки? Болит сильно?

— Да нет, не очень. Не как вчера, — скривилась она. — Вчера я думала, что вообще сдохну. Чего ты так долго не шел? Я с утра здесь лежу, жду, жду, не понимаю, куда ты делся… даже не знаю, сколько сейчас времени.

— Одиннадцать. — Он снял часы, положил на тумбочку. — Вот, пусть у тебя пока побудут. Потом я твои принесу.

Взял Амелию за руку, она вздохнула и закрыла глаза.

Любимая женщина… Любимая женщина — это взбалмошное капризное создание? Филипп снова мысленно произнес эти слова и не почувствовал ни отторжения, ни даже удивления.

— У тебя в стакане больше ничего нет? — Амелия открыла глаза.

Он влил ей в рот оставшиеся в стаканчике полчайной ложки жидкости. Она снова успокоенно зажмурилась, но стоило отпустить ее руку, как тут же встрепенулась.

— Ты что, уже уходишь?!

— Да не ухожу, не ухожу я! Просто хочу сходить поговорить с твоим врачом, узнать у него, что и как. Потом, после обеда, собираюсь взять напрокат машину и съездить за нашими вещами — может, дорогу уже расчистили.

— Тогда привези мне мою розовую пижаму! — Амелия слегка оживилась. — И китайский халат, мне сказали, что завтра уже вставать разрешат.

— Привезу.

— И еще косметичку… и ночной крем с тумбочки! И щетку! У меня волосы жутко спутались, я, наверное, выгляжу, как Чу-чундра!

Раз она уже об этом думает — значит, дело пошло на поправку, про себя усмехался Филипп.

Глава двадцать шестая

Папаша приехал через два дня. Вкатился в палату, даже не постучав — как к себе домой.

Понятно, что Филипп ему звонил и доложил о происшедшем, но максимум, что Бруни ждала от отца — это какую-нибудь корзину с цветами, из тех, что положено дарить болящим. А он — смотри-ка ты! — сам, лично явился.

Честно говоря, она меньше всего ожидала его здесь увидеть — поглядывала на часы и думала, что вот-вот придет Филипп. Но он опаздывал, и Бруни догадывалась, почему: через «не могу» выполнял ее поручение.

Она попросила его купить ей, в общем-то, всего ничего: парочку любовных романов и шесть пар трусиков. Написала, какую фирму предпочитает, и размер дала — казалось бы, задача пустяковая, но до сих пор было смешно вспомнить, какое кислое лицо у него сделалось.

Почему-то для мужчин покупка женского белья — задача непосильная и крайне стеснительная. А на самом деле — что тут такого?! Вот она, если бы понадобилось, спокойно бы мужские трусы купила.

Когда в коридоре послышались тяжелые мужские шаги, она обрадовалась: наконец-то! Но вместо этого на пороге обрисовался папаша — в расстегнутом пальто, с шикарным букетом красно-белых махровых тюльпанов. (Медсестры, небось, будут потом говорить ей: «Ах, какой у вас импозантный отец!»).

Ухмыльнулся, заметив ее удивление, подошел, поцеловал в щеку.

— Здравствуй, доченька!

— Здра… здравствуй!

Бруни захотелось зажмуриться — авось галлюцинация исчезнет! «Доченькой» папаша называл ее редко и обычно предварял этим обращением какую-то уж очень вопиющую гадость, например: «Доченька, за ворота поместья ты до конца каникул не выйдешь, я уже отдал охране соответствующее распоряжение».

Но сейчас он выглядел вполне благодушным, даже цветы принес!

— А где Берк? — отец огляделся с таким видом, будто ожидал, что Филипп вылезет из шкафа.

— Скоро придет, наверное.

— Ну, как ты себя чувствуешь?

Чувствовала Бруни себя, можно сказать, даже неплохо. Конечно, шов побаливал, вставать и ходить было еще тяжело, смеяться тоже, но до туалета она уже спокойно добиралась без посторонней помощи, а сегодня с утра даже по коридору прошлась. Когда пришел папаша, она как раз обдумывала, как бы уговорить Филиппа свозить ее завтра днем в парикмахерскую.

Про парикмахерскую она, разумеется, говорить не стала, зато рассказала, что сегодня ей уже разрешили есть твердую пищу, с утра дали кашу со сливками, а на ужин обещали мясное суфле.

— А когда тебя выпишут? — поинтересовался он.

— В понедельник или во вторник. У тебя что — в Швейцарии какие-то дела, что ты решил ко мне заехать?

— Да нет, — отец даже вроде как обиделся. — Я к тебе приехал. Но дела… они, сама знаешь, везде найдутся.

В детстве Бруни мечтала, чтобы отец хоть немного посидел с ней — не поглядывал на часы, никуда не торопился, сидел и разговаривал о чем-нибудь. А сейчас выходило как-то странно и глупо: было непонятно, о чем говорить.

Похоже, и он маялся, не зная, что бы еще такое спросить.

— Как там Кристина поживает?! — решила она протянуть ему спасительную соломинку.

— Э-э… хорошо, спасибо… — Он чуть помедлил. — А ты что — догадалась?

— Папа, сколько лет я тебя знаю? — ухмыльнулась Бруни, повторяя его собственную любимую фразу. — И что, ты собираешься жениться на ней?

— Еще не решил, — папаша тоже усмехнулся. — Если женюсь — придется искать новую секретаршу, а с Кристой я уже сработался. Сейчас она на две недели в отпуск ушла, так я с дурой этой временной замучался — ничего не знает, ничего найти не может, даже кофе такой, как я люблю, и то сделать не умеет. Да и сама Криста… конечно, я напрямую ей не предлагал — так, намекнул. И почувствовал, что она не очень-то хочет…

— Что не хочет? Замуж за тебя? — от удивления у Бруни глаза вылезли на лоб. — Почему?!

— Она сказала, что чем скучать дома, пока ее муж трахает очередную секретаршу, лучше быть этой секретаршей, — смущенно объяснил отец.

Бруни задохнулась от смеха и тут же, схватившись за живот, Скорчилась от боли. На глазах выступили слезы.

— Ты что?! — испугался папаша. — Болит что-то?!

— Ни-ичего… — проскулила она. — Мне смеяться нельзя… — Снова хихикнула, не в силах удержаться.

Ну и Кристина! Сказать такое всемогущему Майклу Э. Тренту! Ее рейтинг в глазах Бруни сразу вырос чуть ли не вдвое.