Стеклянные цветы - Мери Каммингс

Филипп отвлекся от ее монолога, прикидывая, сколько еще осталось — выходило никак не меньше километра. Прошло несколько секунд, прежде чем он заметил, что стало тихо — совсем тихо, ни ветерка, ни шороха. Почему-то в голове мелькнуло: «Как в могиле».

— Эй! Ну как тебе — полегче? — позвал он, дотронулся до холодной руки.

Ответа не было…

— Амелия! — схватил за плечо, встряхнул, судорожно нашаривая в кармане фонарик.

Но тут она шевельнулась.

— Чего ты?

— Ты не отвечала!

— Я… отключилась, наверное… Меньше болит… я отключилась… Что, опять… ехать, да?

— Еще нет.

— Печет все, жарко… — Она попыталась расстегнуть куртку. Филипп отвел ее руку, потрогал лоб — температура явно поползла вверх.

— Послушай меня внимательно. Как следует соберись и послушай.

— Да, — ответила Амелия немного более трезвым голосом.

— Так вот, склон стал круче, и… в общем, на этом пластиковом листе у меня больше не получится тебя везти. — Филипп набрал побольше воздуха и решительно закончил: — Поэтому дальше я тебя понесу.

— Как?!

— На спине. Точнее, на закорках, — объяснил он, хотя с ее стороны это был скорее возглас удивления, чем вопрос.

— Ты что, свихнулся? — спросила Амелия после короткой паузы. — Думаешь, я такая легонькая?

— Я справлюсь. — Он похлопал ее по руке, легонько сжал. Бодро улыбаться нужды не было, в темноте выражения лица все равно не разобрать, поэтому он просто повторил: — Я справлюсь. Дело в другом. Сама понимаешь, на спине ехать — это не на санках, наверняка получится больнее.

— Да куда уж больнее… — скорее констатируя факт, чем жалуясь, сказала она.

— Если почувствуешь, что больше не можешь — скажи мне. Тогда мы остановимся, я зажгу костер, и будем ждать, пока появятся спасатели.

— В любом случае мне на этом склоне, похоже, подыхать.

Филипп решил больше не обращать внимания на подобные реплики.

— Слушай внимательно. Ты должна крепко держаться за меня и говорить. Говори не переставая, все равно, что — плачь, ругайся — не молчи только! Мне нужно знать, что ты не отключилась и не упадешь внезапно. Ты меня поняла?

— Да.

Веревку, которой Амелия была привязана к «санкам», пришлось разрезать, распутывать в темноте узлы не было сил. Филипп помог ей встать, чуть поколебался, но, делать нечего, снял одеяло. Повернулся к ней спиной и присел. Почувствовал, как на спину навалилась тяжесть, руки обхватили его за шею — подхватил Амелию под коленки и выпрямился. Короткий сдавленный стон — но она тут же обняла его еще крепче.

— Ну что — пошли?

Иногда Филиппу казалось, что этот склон с его тусклой призрачной белизной есть некий прообраз ада — бесконечный, находящийся вне мира обычных людей; что он будет идти по нему вечно и вечно будет чувствовать на спине пригибающую к земле тяжесть и слышать запинающийся, порой всхлипывающий голос.

— …Серьги мои проиграл… Я не давала, так он мне ухо порвал… Представляешь — ухо порвал, кровищи было… Я ему тоже врезала…

Он ни в коем случае не мог позволить себе устать настолько, чтобы потерять равновесие хоть на миг. Поэтому две сотни шагов, не больше, потом — передышка.

— …Я как раз школу закончила… мне жутко не хотелось возвращаться к папаше в поместье. Родители его в шоке были — ему же тогда едва девятнадцать…

Девяносто восемь… девяносто девять… у той елочки нужно взять правее, лучше, чем через ветки продираться. Сто два…

— …Он из-за карт с ума сходил. Играл… во что попало играл, а из-за карт вообще сумасшедший делался…

Сто девяносто… сто девяносто один…

Ну вот, передышка. Нужно опустить Амелию на снег… осторожно, медленно, стараясь не встряхнуть лишний раз. И все равно она стонет… Расцепила руки, теперь можно лечь на спину, стереть комком снега пот с лица и обернуться к ней.

— Ну, как ты?

Вопрос риторический — и так ясно, что плохо…

Снежная корка выдерживала его одного, семидесятикилограммовая «добавка» на его спине была ей уже не под силу. То одна, то другая нога проваливалась по колено, каждый шаг приходилось рассчитывать, стараясь ступать медленно, всей стопой.

— …Я все думала, что он меня любит… что поймет, узнает, как мне плохо — и приедет, и меня заберет… А он так и не приехал. А потом приехал и ничего не стал слушать, только кричал, что я ему сплошные проблемы создаю…

Девяносто семь… девяносто восемь… Пот катился по лицу градом, щипал глаза. Филипп с удовольствием бы избавился от куртки, но этого делать было нельзя — если склон снова станет пологим, она сыграет роль волокуши.

— …Он поначалу хотел виновного найти… чтобы его, так сказать, справедливому суду предать… Ха! Виновного!.. Да кому я только не давала!.. Выпить, побалдеть, потрахаться… А если я не даю — так на хрен я им нужна?.. Брайан… сволочь, тоже…

Фразы доносились до него обрывками, словно сквозь слой ваты. В ушах шумело, и все силы уходили на то, чтобы держаться на ногах и делать шаг за шагом. Сто семьдесят три… сто семьдесят четыре…

Передышка.

— Ты же понимаешь, что мы не дойдем.

— Дойдем, обязательно дойдем. — Некий вид первобытного колдовства: как я скажу, так и будет, так и должно быть.

— Ты сам не веришь в то, что говоришь.

— Нам осталось меньше километра.

— Оставь меня, иди один…

А может, так и сделать? Без нее он спустится сравнительно быстро, найдет спасателей, поднимется вместе с ними. И найдет ее… вот только живую или мертвую? Одна, на этом белом склоне…

— Не неси чепухи! Из какого романа ты эту фразу выкопала?

— Мы не дойдем вместе.

— Дойдем.

То ли от боли, то ли от марихуаны мысли Амелии все больше путались; она начинала о чем-то говорить, сбивалась и продолжала уже о другом. Не всегда даже было понятно, о чем речь.

— …Но я же, правда, не знала! — Всхлипнула, шмыгнула носом. — Он так ухаживал красиво, и верхом мы вместе ездили, и цветы дарил…

Тридцать восемь… Если под снегом окажется какая-то валежина, и он упадет… нет, об этом лучше не думать!

— …Плавленым стеклом попало… больно очень… Он говорил — финтифлюшки… ему, оказывается, главное — наследник был нужен…

А если она умрет? Он донесет — а она все равно умрет…

Следующая остановка…

— Смотри звезды.

Ветер разогнал облака, и в просветах виднелось небо. И звезды — большие, неправдоподобно яркие. Казалось, протяни руку — и мохнатый светящийся шарик ляжет на ладонь.

— Звезды, — повторила Амелия, — красиво… А ты говорил, я их больше не увижу.