Последние первые планетяне - Павел Третьяков

только Макс не верила слепо в бизнесмена, в непогрешимую чистоту его помыслов, она тотчас увидела бы, что вся эта ситуация является не иначе как спекуляцией на отчаянном положении банкрота. Вне всякого сомнения, хочется того мужчине или нет, только придя в себя после произошедшего, он позвонит человеку Моргунова и согласится на любые условия, чтобы остаться в седле. Пройдет месяц-другой, бизнес поначалу пойдет в гору, быть может, его складское дело даже составит конкуренцию новенькому корпоративному. Затем же ситуация резко ухудшится. Пойдет ощутимая потеря прибыли, просрочка выплат Моргунову, беспокойство за будущее их сотрудничества и всякое в таком духе. Когда положение пробьет очередное дно, из-под которого уж наверняка никто не постучит, Моргунов как бы невзначай предложит несчастному выкупить его контору за жалкие гроши в уплату скопившихся долгов. Мужчина, разумеется, согласится. Михаил при этом выставит все так, будто рудная компания, не вынеся конкуренции, задушила этот маленький вольный бизнес. Хотя, само собой, с самого начала в этом и заключался хищный план бизнесмена. Он проворачивал подобную схему уже с бессчетным числом небольших фирм, зарождавшихся в Борей-Сити на его веку. Каждый раз ему удавалось обглодать жертву, выставив «СидМКом» злодеем вместо себя.

Вот и нынче Макс, размышляя о щедрости бизнесмена, не иначе как восторгалась его стремлением благодетельствовать в пользу фронтирских сограждан. Она вдруг подумала, что многие предприятия в Борей-Сити содержатся Моргуновым схожим образом. Торговые лавки и целые кварталы жилой застройки, фермерские угодья, каналы продовольственных поставок. Важнейшие аспекты здоровой жизни шахтерского поселения зависят от денег или же влияния Михаила, равно как от его эпического противостояния всему «СидМКом». Немало поколений жителей Борей-Сити, в конце концов, успели вырасти, не ведая другого облика города, кроме того, где Моргунов занимает важнейшее место в пищевой цепи. Макс ненароком представила судьбу родного поселения без участия в ней бизнесмена, и спроецированная ее оболваненным воображением картина поистине испугала девушку. В ее фантазии Борей-Сити превращался в эдакую проклятую корпоративную клоаку, где никто не смеет заниматься любимым делом, не пресмыкаясь перед безликими боссами из Большого Кольца. Она терпеть не могла подобного положения дел применительно к полиции, хоть многие годы мирилась с ним, и оттого со всей искренностью не желала городу погрязнуть в подобном унизительном положении. Эти мысли, таким образом, оказались лишним поводом Максим задуматься, что если коллеги предоставят «СидМКом» причину прищучить Михаила Моргунова, то, скорее всего, для города это станет началом конца счастливых вольных лет.

Около девяти вечера, утомленная не столько долгим дежурством, сколько терзающими ее сомнениями, девушка возвратилась домой – отужинать с родителями. Давыдов с командой к тому времени уже должны были отправиться на дело, и Максим, освободившись от вызовов, была рада провести некоторое время подальше от управления. С большим удовольствием она убила бы час-другой в «Пионере», потому как догадывалась, что за ужином папаша развернет очередную свою желчную тираду. Они не виделись уже пару дней, и у старика, несомненно, скопилось немало недобрых мыслей касательно происходящего в мире. К несчастью, Максим давно обещала матери выкроить вечерок для семейного ужина. Ее, в отличие от отца, девушка подводила редко.

Впрочем, осознание себя как хорошей дочери отнюдь не помогало Макс пережить этот семейный фарс. Как и ожидала офицер, едва сели за стол, отец пустился в гневные монологи о политике и не отпускал излюбленной темы до самого десерта, порой даже перебивая супругу, отчаянно пытающуюся рассказать, как она днем удачно съездила в универмаг. К концу ужина Максим с трудом осознавала, в каком направлении движется разговор, пока речь нежданно не зашла о предстоящем назначении Майка Макарова на должность градоначальника. Народ это считал вопросом совершенно решенным, что бизнесмен вот-вот официально займет пост, и у горожан, вроде папаши Макс и его товарищей это обстоятельство вызывало неясные даже им самим чувства. С одной стороны, люди выставляли его жертвой и героем в одном лице после случившегося в «Бирже» и поэтому уважали даже пуще прежнего, хотя семейство Макаровых никогда не страдало от дефицита общественного внимания. В то же самое время в народе не забывали о тесной связи Майка с делами «СидМКом». И оттого опасались, – отец Максим как раз был в числе таких людей, – что бизнесмен даже сильнее Сергея Леонова закрутит в городе гайки корпоративного режима. В крайнем случае станет сквозь пальцы смотреть, как лютует рудная компания, пока боссы из Большого Кольца гребут деньги лопатой.

Обо всем этом и многом другом папаша Максим и говорил за ужином, хотя мнение его по многим вопросам было изучено домашними давно, и мнение это отнюдь не имело свойства меняться со временем. Все-таки кое-какие слова отца запали девушке в душу, хотя она того не желала. Говоря о личности будущего мэра, мужчина, в частности, заявил:

– Я всегда говорю! Нет у Запада врага хуже, чем сами фронтирцы. Спро́сите, почему? – (Никто, разумеется, не спрашивал). – Потому как народ тут, мать твою, либо тупой, либо трус. Честное слово! – смеялся он. В ход к тому времени пошла четвертая рюмка крепкого коньяку, так что папаша распалился не на шутку: – Хуже подонков, что прессуют рабочий люд от лица корпов, – сотрясая кулаком, вещал он, – только мерзавцы, что имеют власть помешать этому, но ничегошеньки не делают! Трусы! Гнал бы таких с фронтира, была бы моя воля! Да только кто мне власть даст! Что скажешь, Макс?

Девушка тогда ответила отцу напускным согласием, коим привыкла отвечать с детства, лишь бы папаша угомонился, однако на деле серьезно задумалась над его словами, потому как на месте того самого мерзавца, который, зная о корпоративном беспределе, бездействует ради собственной выгоды, внезапно увидела саму себя. Безусловно, думала Максим, она высказала старшине все, что думает о несанкционированной облаве, однако то были всего лишь слова – пустое несогласие, которое в конечном счете не изменило ситуации ни на йоту, в то время как законные права честного фронтирца теперь попираются без капли сожаления.

Это внезапное открытие немало встревожило Макс, и остаток ужина девушка не могла вымолвить ни слова. Она понимала, что отец никоим образом не мог знать о делах управления и ее неучастии в этих делах, но не могла избавиться от чувства, будто его слова были сказаны сегодня не случайно. Словно бы он увидел или почувствовал бушующий в дочери внутренний конфликт и не сумел промолчать. Следующие часы оказались для Максим настоящей пыткой. Залитые презрением глаза отца были для нее самым болезненным инструментом, и девушка, сославшись на неотложные дела, поспешила