Воспоминания о русской службе - Альфред Кейзерлинг

Прежде всего я поехал к моим следователям — генералу Иванову и прокурору Константинову — и попросил предоставить мне возможность ознакомиться с моим досье, а также снабдить меня документом, который можно опубликовать в прессе для моей реабилитации. Но я столкнулся с трудностями — они сказали мне, что не имеют соответствующих полномочий, хотя и установили, что обвинения против меня совершенно безосновательны, ибо опираются частью на злокозненные фальшивки, частью же на небрежное дознание, проведенное штабными инстанциями. Такой документ могут выдать только министр внутренних дел или штаб верховного главнокомандования.

Генерал Иванов объяснил, что мое дело жандармерия расследовала образцово. Мои письма, телеграммы и все прочие документы, а равно и каждое слово моих показаний были тщательно проверены и перепроверены, причем он и прокурор Константинов прибыли в крепость, чтобы лично выяснить истинное положение вещей. Именно поэтому следствие так затянулось. Зато теперь он со спокойной совестью может констатировать, что политически я чист как новорожденный младенец. Но министр внутренних дел и верховное главнокомандование!..

После этой беседы я нанес визит Борису Суворину{117}, владельцу и главному редактору газеты «Вечернее время» — главного рупора травли всего немецкого и Германии, однако ж и единственного за все время не проронившего обо мне ни слова. Я знал, что реабилитация моей персоны именно в этой газете будет иметь для общественности решающее значение. С Сувориным я был знаком лично, однажды оказал ему большую услугу — спас из ситуации, которая могла бы иметь для него весьма неприятные последствия. Он уважал меня как человека и определенно считал неспособным на поступки, в которых меня обвиняли.

Когда я вошел, Суворин протянул мне обе руки. «Вчера я узнал, что вы свободны, тотчас взялся за перо и написал вот эту статью, чтобы опубликовать нынче вечером, но посмотрите, каков вердикт цензуры!» На бумаге стояло: К печати запретить!

У МИНИСТРА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

Такого я не ожидал! Пресса писала, что я уличен в позорнейших преступлениях и приговорен к повешению, напечатала мой портрет с подписью: «Граф Кейзерлинг — изменник родины и шпион!»; возмутительно обливала грязью мою семью и всех балтов, — этого терпеть никак нельзя. И я поехал к губернатору графу Адлербергу.

Граф Адлерберг был немцем только по фамилии, на деле же принадлежал к числу карьеристов и черносотенцев. Принял он меня очень сдержанно и на мои справедливые упреки касательно позиции прессы и цензуры ответил, что они подведомственны только министру внутренних дел и мне следует обратиться к нему. Я попросил его по телефону запросить министра, не соблаговолит ли он принять меня сегодня же. Согласие было получено, и граф Адлерберг вызвался сопровождать меня. Аудиенция предстояла через несколько часов.

Я намеревался потребовать от министерства полного оправдания путем официальной декларации моей невиновности. Опасаясь отказа, я взял с собой заявление, которое адресовал в канцелярию губернатора и в котором просил уволить меня с государственной службы и освободить от должности председателя царскосельского земства. Это заявление я оставил в секретариате, где испросил регистрационный номер, под коим его занесли в журнал.

Министр внутренних дел, согласно ст. 3 Закона, имел право без указания причин уволить любого чиновника своего ведомства, если полагал это необходимым. И уволенный, даже будучи совершенно невиновен, оставался в таком случае навсегда запятнан. От этого я хотел себя обезопасить, заранее подав прошение об отставке по собственному желанию. Кроме того я предвидел, что в тогдашнем эмоциональном состоянии наверное наговорю больше, чем позволительно в моей должности.

Маклаков{118}, недостойный преемник Столыпина, тоже был карьеристом, выскочкой и чем угодно, только не джентльменом.

Принял он меня сдержанно и с заметной холодностью — руки не подал, разговаривал со мной стоя.

Я объяснил министру причину моего визита и добавил, что располагаю доказательствами, что цензура лишает прессу возможности сообщить о моем освобождении и полной невиновности и опровергнуть ее клеветнические выпады.

Министр ответил: «Вы не можете требовать, чтобы я во время войны публиковал материалы, свидетельствующие об упущениях верховного командования. Авторитет его надлежит всячески оберегать, поэтому я не могу разрешить прессе вновь вернуться к вашему делу. Как добрый российский патриот, вы, подобно всем нам, должны идти на жертвы. Приходите с вашим ходатайством о реабилитации, когда война кончится». Граф Адлерберг добавил: «Как добрые патриоты, мы, носители немецких фамилий, поневоле вынуждены сносить такое».

Я долго сдерживал гнев и ярость, но, услышав этот бесстыдный ультиматум — из патриотизма отдать на поругание мою честь и честь всех балтийских немцев, чтобы еще сильнее разжечь ненависть к всему немецкому, — более терпеть не мог.

Сначала я обратился к Адлербергу: «Вы, конечно, ренегат и начисто забыли, что такое немецкая честь и немецкая верность, однако для русских вы тоже всего-навсего проклятый немей, как и я, и с вашей и господина министра точки зрения ваша жертвенная смерть на виселице принесла бы отечеству еще больше пользы, нежели моя. Верховному главнокомандованию было бы куда выгоднее использовать для нагнетания антинемецких настроений вас, а не меня, ибо вы занимаете более высокий пост. Вы — губернатор, гофмейстер, в родстве с высшей российской знатью».

Потом я обратился к министру: «Я полагаю бесполезным говорить с таким человеком, как вы, о моем понимании обязанностей министра по поддержанию авторитета и чести России и престижа верховного главнокомандования. Но я полагаю величайшим несчастием для России, что в столь тяжкое время именно вы занимаете пост министра внутренних дел. Мы, балты, — верные императору российские подданные, и наша честь связует нас с Россией крепче, нежели ваш сомнительный патриотизм, готовый в любую минуту повернуть куда ветер дует. Я не желаю зависеть от людей вроде вас и графа Адлерберга, а потому отказываюсь от должности!»

«Как вы смеете так разговаривать со мною, министром? Не вы отказываетесь от должности, а я увольняю вас по статье третьей!» — закричал Маклаков.

«Этого вы сделать не можете, — возразил я, — так как я уже подал заявление об отставке и имею документ о регистрации оного». С этими словами я повернулся к ним спиной и вышел из кабинета.

В МИНИСТЕРСТВЕ ДВОРА. МОЕ ДОСЬЕ