Доклад Юкио Мисимы императору - Ричард Аппиньянези

– Я писатель, а писатель не должен ни во что верить. Юики засмеялся:

– И вы пытаетесь убедить меня в важности слов, в которые сами не верите?

Я предложил Юики сигарету. Он заколебался, не зная, следует ли ему брать ее. Может быть, курение тоже было запрещено в Корпусе?

– Ты в увольнении, поэтому можешь курить.

Мы закурили, и я налил два стакана виски. Юики взял свой с явной неохотой.

– Как бы ты назвал предмет, от которого мы только что с тобой прикурили? – спросил я, показывая зажженную спичку.

Юики с удивлением посмотрел на меня.

– Это спичка, – неуверенно промолвил он.

– Да, мы называем это спичками на западный лад. Но во время войны считалось непатриотичным называть спички спичками. Для обозначения этого предмета нам приказывали использовать выражение «каичу тондаси хицукеги» – «зажигающиеся палочки, которые достают из кармана»,

– Но какое отношение это имеет ко мне?

– Самое прямое. Если ты хочешь нравственно очиститься, называй спички спичками, как положено образованным людям.

– Вы, наверное, забыли, Мисима-сан, что вы больше не мой наставник, я отказался от ваших услуг еще три месяца назад. Ваши наставления мне не нужны.

– Мне жаль времени, потраченного на кретина.

Юики ухмыльнулся. Казалось, на его лице появилось две улыбки. Шрам на щеке походил на искривленные в усмешке губы. Юики снова громко запел, это был гимн Молодежного корпуса национальных мучеников.

Хотя мы – всего лишь простые честные парни,Мы любим Японию…О, позвольте нам пролить горькие слезы,Мы молимся за свою страну!Да, горячая кровь жжет нашу грудь,В нас кипит юный гнев!Слыша боевой клич: «Восстановим страну!»,Мы, юные патриоты, не можем сдержать слез…

По-моему, ничего не могло быть абсурднее этих слов. Впрочем, нет, ошибаюсь. Еще более нелепым было то, что в душном гостиничном номере сидели двое голых мужчин и, обмахиваясь веерами, с отвращением смотрели друг на друга. В подобные моменты я всегда горько сожалел о том, что я гомосексуалист. Я чувствовал, что гомосексуализм – это некий довесок ко мне, нечто внешнее, а не внутреннее, мой враг. С юности я жил в его тени, подчиняясь его требованиям. Я хотел освободиться от цепей, которые приковали меня к прошлому. Хотел убить этого сверхчувствительного, болезненного подростка, который до сих пор продолжал пятнать грязью мою жизнь. Я не просил его вступать со мной в противоестественные дружеские отношения и помещать мою жизнь за скобку (изолировать ее, запирать среди больничных стен, где я ежедневно слышал собственный крик боли, когда мне меняли повязки, отдирая от ран словно фиолетовые, пропитанные гноем лепестки). Этот злокозненный подросток, которого я ненавидел и любил одновременно, потому что он был моей жизнью, обращал мои самые сокровенные желания в иллюзорные слова, заставлял изводить бумагу и неистово жаждать действительности, которая не выносила моих прикосновений.

Юики прекратил петь и посмотрел на меня. Я тоже посмотрел на себя, вернее, на свой самый уродливый орган, обладающий собственной волей. Мой член, словно доисторический ящер, зашевелился и поднял свою лишенную глаз, как у ослепшего Циклопа, голову. Некоторое время мы смотрели на него, а потом весело рассмеялись над бесстыдным слепым инстинктом моего тела.

– Посмотрите па себя, – насмешливо сказал Юики. – Вы – всего лишь тряпичная кукла с большим членом.

– Ты никогда не жаловался, что он слишком велик для тебя.

Мои слова привели Юики в ярость. Он вскочил с места и бросился на меня. Я стремительно встал и, недолго думая, нанес ему сильный удар в лицо. Мои суставы хрустнули. Кровь хлынула из открывшейся раны Юики – удар пришелся по шраму. Сцепившись, мы упали на пол. Но вскоре оба утомились от бесплодной борьбы.

В комнате, освещенной висевшей в углу лампой, царила полутьма. Юики, стоя на коленях, как загипнотизированный, смотрел на свою капавшую на ковер кровь. Я поймал несколько темных бархатистых капель на ладонь. Восхищенный незнакомыми ощущениями, я поднес руку к носу и вдохнул аромат крови Юики, а потом лизнул ладонь языком, пробуя ее на вкус. Юики молча наблюдал за мной, судорожный вздох вырвался из его груди. Я поднес свою руку к его лицу, и он в точности повторил мой ритуал. Юики, словно томимая жаждой птица, прильнул к моей ладони. Затем на его глазах я намазал кровью свой член, который уже увеличился в размерах.

Чувствуя прилив энергии, я помог Юики подняться на кровать и повалил его на спину, а сам устроился на коленях между его ног. Затем задрал его согнутые в коленях ноги и сжал их под мышками, чувствуя, как напряглись икры Юики. Наклонившись над ним, я подсунул ладони ему под спину. Мой член уперся ему в анус, я хорошо видел перепачканное кровью лицо Юики, на котором блуждала загадочная улыбка, похожая на улыбку древнегреческого куроса. Он сунул пальцы мне в рот, раздвинув губы и зубы. Во рту у Юики пересохло, и он хотел увлажнить свои пальцы моей слюной, чтобы смазать ею мой член. Я стал медленно вводить член в анус Юики, чувствуя, как он все глубже погружается в мягкий кал. Наконец мой лобок коснулся напрягшихся ягодиц Юики.

Это была позиция наездника. Я всегда предпочитал такое – лицом к лицу с любовником – соитие. Однако Юики никогда прежде не разрешал мне таким образом соединяться с ним. Он настаивал на том, что я должен атаковать его проход со спины. Мне казалось, что он не хочет видеть выражение наслаждения на моем лице и не желает, чтобы я заметил, что совокупление доставляет ему удовольствие или причиняет боль.

– Почему ты никогда не позволял мне совокупляться с тобой подобным образом? – спросил я.

Юики поморщился, его взгляд ужаснул меня своей пустотой. Прежде чем ответить, он щелкнул языком по пересохшему нёбу.

– Почему? Потому что у тебя воняет изо рта, как из уборной.

И он снова сунул пальцы мне в рот и попытался добраться до язычка. Я задохнулся. Юики хотел вызвать у меня рвоту. Он хотел, чтобы я изрыгнул на него грязное содержимое моих гниющих больных кишок.

– Сильнее! Сильнее! – кричал Юики.

Я пытался побороть приступ тошноты и, чтобы сдержать подкатывающие к горлу из желудка рвотные массы, сильно укусил пальцы Юики.

– Сильнее! Сильнее!

Я утратил контроль над собой, представив на мгновение, что в моем желудке гнездятся крысы. Спина Юики изогнулась, судорога пробежала по его телу, он застонал и извергнул сперму.

Я лег на живот, чтобы подавить приступ тошноты, терзавший мои внутренности. Вскоре я уснул. Где-то перед рассветом меня разбудили стоны. Открыв глаза, я увидел лежащего рядом со мной на кровати Юики. На его спине отблески света от лампы начертили причудливые узоры.

– Ты прекратишь наконец кряхтеть, ублюдок? – спросил Юики.

И я понял, что стоны вырываются из моей груди. Мои кишки парализовала страшная боль, какая, наверное, бывает при прободении язвы. От кровати исходила вонь. Меня вырвало во сне.

– Поройся в моем портфеле, – велел я Юики. – Найди там коробочку, похожую на футляр для очков, и принеси ее мне.

Вскоре Юики протянул мне коробочку, в которой лежали шприц для подкожных инъекций и несколько ампул морфия в камфарном растворе. От укола мне сразу же стало легче.

– Ты наркоман? – спросил Юики, посмотрев на ампулы с желтоватой жидкостью – Может быть, мне тоже попробовать сделать себе инъекцию?

– Прежде хорошенько вымой иглу, – сказал я. – Кто знает, быть может, у меня сифилис.

– Очень забавно, – насмешливо промолвил Юики.

Встав с кровати, я прошел в ванную комнату. Закончив мыться, я заметил, что настенное зеркало запотело, как от дыхания умирающего человека. В нем отражался мой смутный облик и лицо подошедшего сзади Юики. Он начал массировать мне затылок, как будто готовил к казни на гильотине. Я вглядывался в отражение бледного чахлого литературного калеки. Восхищаясь мускулистой фигурой Юики, я представлял, что однажды тоже заново вылеплю свое тело, которое приобретет сходство с классической скульптурой. Да, я должен изменить свою фигуру, чего бы мне это ни стоило!

Мой друг ронин Юики даже не подозревал, какое решение созрело в моей голове, пока он разминал мне затылок и шею. Мне необходимо было тело, пропорциональное тем чрезмерно большим органам, которые висели у меня между ног. Я должен был привести свой организм в соответствие с требованиями той массивной игрушки, которой природа одарила никчемного бумагомарателя. Боги сыграли со мной злую шутку. Они не пожелали снабдить меня небольшим прутиком, моментально сгорающим в огне коитуса, а наделили раскаленным копьем, ставшим рабом собственных огромных размеров. Ты понимаешь, что это значит для меня, Юики? После судороги сладостно-горького неудовольствия, извержения спермы, мир приобретает цвет выжженного взрывом атомной бомбы неба, цвет черного дождя, который обрушился на Хиросиму, и тогда наступает тишина, в которой вещи постепенно становятся на свои места.