Лимонов - Эммануэль Каррер

2

В целом протокол остался прежним, если не считать того, что вместо двух нацболов к шефу меня сопровождал только один, который не приехал за мной на машине, а назначил встречу у ближайшего метро. Этого парня – Митю – я помнил, мы познакомились двумя годами ранее. Он тоже меня узнал, и по дороге к новой квартире Эдуарда, мы с ним поболтали. У Мити – уже не юнца, а вполне зрелого мужчины лет тридцати, – как и у всех членов партии, с которыми я встречался, располагающая внешность: открытое лицо, умный, дружелюбный взгляд. Одет в черное, но не в джинсы и вечную тужурку, а в хорошо сшитое пальто, под которым куртка с нашивкой на рукаве. Зарабатывает, судя по всему, неплохо. Митя женат, у него растет дочка, он – компьютерщик; в чем состоит работа этих людей, я плохо понимаю, но, видимо, она хорошо оплачивается. У меня складывается впечатление, что несколько часов в неделю поработать охранником у Эдуарда Лимонова означает для него отдать дань идеалам юности. Примерно та же история, что и с членами какой-нибудь юношеской рок-группы, которая никогда не выйдет на большую сцену, но они, даже понимая это, продолжают держаться вместе просто потому, что им приятно видеть друг друга. На мой вопрос, как идут дела в политике, он, улыбнувшись, отвечает: «Нормально», таким же тоном, как владелец полупустого ресторана в Париже скажет: «Пока все спокойно».

Лифт не работает, на девятый этаж довольно скромного здания поднимаемся пешком. С обычными предосторожностями Митя впускает меня в небольшую двухкомнатную квартиру, где нас уже ждет Эдуард: как всегда, в черных джинсах и свитере, как всегда, по-юношески стройный и с привычной бородкой. Я ищу, куда бы повесить пальто: в комнате только стол, один стул и односпальная кровать. В одном из интервью он сказал, что московские суды подчиняются приказам мэра Лужкова (что общеизвестно), и за эти слова ему присудили выплатить штраф в полмиллиона рублей, – объясняет Эдуард. На его имущество был наложен арест, но его совокупная стоимость покрывала лишь десятую часть суммы штрафа: выплатить остальное ему еще предстоит.

Оставив Митю читать газету, сидя на единственном стуле, мы вышли в кухню, где было два стула. Эдуард варит кофе, я открываю свой блокнот. По электронной почте я уже сообщил ему о намерении написать о нем не репортаж, а целую книгу. С его стороны – никакой особой реакции: ни восторга, ни недовольства. Если нужно – он в моем распоряжении. Я проделал довольно большую работу, первая часть книги уже готова, и теперь, как мне кажется, настало время большого, неспешного интервью – на несколько часов, а может, и на несколько дней? В этом я еще не уверен и пока, из осторожности, своих намерений не выдаю.

«Ну, что произошло за последние два года?»

Прежде всего, произошло то, что его жена, хорошенькая актриса, от него ушла. И он не вполне понял почему. Ему не приходит в голову, что причиной могли стать тридцать лет разницы. И невозможность ступить ни шагу без сопровождения двух бритоголовых парней: поначалу это может казаться романтичным, но со временем начинает раздражать. Несколько месяцев он страдал – рассказывает Эдуард, – но в конце концов пришел к выводу, что бывшая жена – женщина холодная, лживая, не способная любить: она его разочаровала. Чтобы я не переживал за него, он сообщает, что у него несколько любовниц, совсем молоденьких, так что большую часть ночей он проводит не здесь. С детьми он продолжает видеться, это для него важно. Да, с детьми: у него ведь есть еще и девочка, Александра. Мальчика зовут Богдан, в память о временах, проведенных в Сербии. Я думаю про себя, что ребенок еще легко отделался – всего лишь Богдан, а могли бы назвать Радованом или Ратко. На этом разговоры о личной жизни заканчиваются.

Перейдем к жизни общественной. Напрямую я этого, конечно, не говорю, но и так ясно, что ситуация тупиковая. Исторический шанс, если допустить, что он действительно был, безвозвратно утерян. Каспаров, затравленный властями, и не попытался выставиться кандидатом, и после того, что, даже мягко выражаясь, нельзя назвать «неудачей в президентской гонке», «Другая Россия» практически прекратила существование. И все же Эдуард не опускает рук. Он создает новое движение под названием «Стратегия 31» – ссылка на статью 31 конституции, которая гарантирует свободу собраний. Суть его в том, что участники движения приходят на Триумфальную площадь 31 числа в те месяцы, где тридцать один день. Обычно митингующих собирается не больше сотни, полицейских же – впятеро больше, и все заканчивается тем, что вторые арестовывают несколько десятков первых. Таким образом, Эдуард регулярно попадает на несколько дней за решетку. Иностранные корреспонденты – по привычке – делают из этого новость для своих изданий. Кроме этого, он пытается собрать «национальную ассамблею оппозиционных сил» – этот проект вызывает энтузиазм у старых демократов и борцов за права человека, но Каспаров ему противодействует, собираясь выдвинуть собственную платформу. Теперь они – соперники, но даже их противоборство выглядит как-то скучно. Эдуард радуется тому, что на его интернет-сайте больше посещений, чем у Каспарова.

Что еще? Литературная продукция. С нашей последней встречи он опубликовал три книги: стихи, сборник статей и воспоминания о войне в бывшей Югославии. Но сегодня писательство невозможно считать серьезным занятием. Денег практически не приносит, тиражи – в пределах пяти тысяч, самое большее – шесть, переизданий почти не бывает: на жизнь он зарабатывает, главным образом, сотрудничая внештатно с российскими глянцевыми журналами типа наших Voici и GQ.

Ну, вот, повестка исчерпана. Уже четыре часа ночи, в тишине слышно, как журчит холодильник. Он рассматривает перстни у себя на пальцах, поглаживает мушкетерскую бородку: не из «Двадцати лет спустя», а из «Виконта де Бражелона». Я свои вопросы уже задал, а ему не приходит в голову спросить что-нибудь у меня. Ну, не знаю: может быть, обо мне самом. Кто я, как живу, женат ли, есть ли дети? Какие страны предпочитаю – холодные или жаркие? Кого люблю больше – Стендаля или Флобера? Натуральный йогурт или фруктовый? Что за книги пишу: ведь я же писатель? Он утвер ждает, что интерес к людям – часть его жизненной программы, и, наверное, встреть он меня в тюрьме, с каким-нибудь ярким преступлением за плечами, он нашел бы, о чем спросить, но здесь расклад совсем иной. Я – его биограф: я спрашиваю – он отвечает, а ответив, молчит, рассматривая свои перстни и ожидая следующего вопроса. И я прихожу к выводу, что и речи быть не может о том, чтобы беседовать таким вот образом еще несколько часов и что я прекрасно обойдусь тем, что у меня есть. Встаю, благодарю за кофе и за то, что он уделил мне время, и когда уже выхожу за порог, он задает мне один-единственный вопрос: