Мой любимый враг - Рита Навьер

Я неслась домой, не разбирая дороги.

Сначала, после слов Филимоновой про Димину мать, я на несколько секунд впала в оцепенение. Она даже начала меня трясти и махать рукой перед лицом: «Ларионова! С тобой что?». А потом я резко подорвалась и выбежала из гардеробной, затем – и из школы. Она мне что-то крикнула вслед. Все, кто стоял на крыльце школы, расступились в удивлении. Но я мчалась со всех ног.

У самых ворот шпана раскатала полоску льда так, что он был как стекло. Они с разбегу по нему скользили как на коньках. Этот ледяной клочок посыпали мелким щебнем, и утром пройти еще можно было, но к обеду после толпы учеников ледяная полоса опять стеклянно блестела на солнце. Обычно после школы я обходила его медленно и очень осторожно. А тут и глазом моргнуть не успела, как с ходу растянулась и пребольно зашибла руку, на которую упала.

Сзади послышался хохот. Пацаны-семиклассники нашли это очень смешным, но они ладно, что с них взять. А вот Зеленцова…

– Ларионова – королева грации, – фыркнула она, проходя мимо меня под ручку с Лидкой Бусыгиной.

В другой раз я бы не удержалась, высказала бы ей всё, что думаю. Но сейчас не могла. Я и думать-то больше ни о чем не могла, кроме как о Диме.

Господи, какая же я дура, непроходимая, эгоистичная дура. Он же говорил мне, что его маме плохо было, и это серьезно! Говорил, что отвозил её в больницу! А я его не слушала, не хотела слушать!

Не знаю, почему я так спешила, почему неслась со всех ног, как будто от этого хоть что-то зависело. Наверное, я просто не могла идти спокойно, потому что изнутри меня буквально колотило и разрывало.

Я бежала и не замечала даже, что реву. Встречные люди останавливались и смотрели на меня, кто – с любопытством, кто – с сочувствием. Мне было плевать, на весь мир было плевать.

А в подъезде меня накрыла истерика… Я достала из сумки ключи, чтобы открыть дверь в квартиру, но руки так тряслись, что связка выпала и скатилась на ступеньку ниже. И как током прошило воспоминание – Димино лицо, когда я вернула ему браслет, бледное, окаменевшее в немом страдании. У меня и тогда от этого внезапно сжалось сердце. До невозможности захотелось в ту секунду обнять его – еле себя сдержала. Зачем?! Лучше бы сдержала следующий порыв, который накрыл меня, когда он отвернулся и начал спускаться, а я швырнула в него браслетом. Господи, как стыдно, как безумно стыдно… Этот стыд душил удавкой, и слезы не приносили ни малейшего облегчения. Меня трясло как в лихорадке, и я лишь с двадцатого раза, наверное, смогла попасть ключом в скважину. А дома взвыла в голос. Что я наделала? Что натворила?

Он же звонил мне. Наверняка, чтобы сказать про свою беду, а я ему написала такую гадкую смску! Он нуждался в поддержке, а я отвернулась от него. В самую страшную минуту в его жизни…

Я зажимала рот руками, не в силах слышать собственный плач.

Надо ему позвонить, надо позвонить Диме и попросить прощения! Пусть он и не захочет со мной больше разговаривать, пусть не простит. Как он может такое простить, если даже я не могу? Но пусть он хотя бы знает, что мне безумно-безумно жаль, что мне стыдно…

Чтобы хоть немного успокоиться, я выпила стакан воды, пролив почти половину. Руки до сих пор дрожали и не слушались. Потом набрала его номер…

Но Дима не ответил. Даже гудков не было. Вместо него механический голос сообщил, что абонент временно недоступен. Зачем-то я звонила ему раз за разом, хотя понимала ведь, что если он появится в сети, то придёт оповещение, но не могла остановиться. Просто потому что не знала, что ещё делать, а сидеть и ждать было невыносимо. Только к вечеру меня немного отпустило.

Но телефон Дима так и не включил. А ночью, когда уже легла спать, меня вдруг оглушило мыслью: а вдруг он теперь уедет? У него же отец живет в Питере. Вдруг отец заберет его с собой? Вдруг мы с ним больше никогда не увидимся?

И это меня окончательно раздавило. Всю ночь почти я ревела в подушку, захлебывалась слезами и, как будто он мог слышать, отчаянно шептала: «Дима, не уезжай, я не смогу без тебя…».

На другой день сразу после уроков я снова поехала в Молодежный, а оттуда пешком до коттеджного поселка. Днем это было уже совсем не страшно, да и дорогу я уже помнила. И дом Рощиных нашла почти сразу. Только вот пришла я зря. Несколько раз позвонила – но никто не открыл, не ответил на звонок.

Ещё около получаса, может, дольше я бродила вокруг, надеясь, что Дима появится. И с каждой минутой во мне всё сильнее зрел страх, что он уже уехал, что я опоздала. Этот страх как змея, скользкая, холодная, полз вверх вдоль позвоночника и от него стыли внутренности.

Я бормотала про себя: «Пожалуйста, пусть он придет! Господи, дай мне хотя бы сказать ему прости…».

Домой я вернулась затемно, еле живая и полностью опустошенная. Даже на слезы сил не было, хоть в груди жгло нестерпимо. А ночью, уже в полудреме, я неожиданно сказала вслух: «Я тебя ещё найду, обязательно найду!».

Эта мысль, возникшая так внезапно, теперь крепла во мне, превращаясь в непоколебимую уверенность. Доучусь – всего каких-то полгода – и уеду в Питер. Поступить я могу и там. Но, главное, я найду Диму. И это были не просто слова. В тот момент они стали для меня и клятвой самой себе, и целью, и опорой, помогающей держаться. Хотя я, конечно, тосковала невыносимо и до сих пор ждала, когда его телефон включится. И даже сообщение ему написала везде, где можно, но они так и висели непрочитанными…