Лучшее за год 2005: Мистика, магический реализм, фэнтези - Эллен Датлоу

Когда началась война, мы с Джейн лежали в постели. Люди, проезжавшие мимо нашего дома, высовывались из окон машин, и их крики «Война! Война!» неслись сквозь голые ветви деревьев. Последний раз такой подъем наблюдался после того, как женская баскетбольная команда Коммонстока выиграла право сражаться в турнире Северо-Восточного региона, где и проиграла впоследствии, как мне кажется.

Я испытал приступ разочарования. После длительных сомнений в течение всей зимы Джейн наконец-то решила примерить костюм, который я купил ей ко дню рождения, и мы были в самом начале процесса раздевания. Но война есть война, и надо пойти посмотреть, в чем дело, даже если это и не сулит ничего хорошего. Вместе с Джейн мы спустились на первый этаж и уселись на кожаном диване. Диктор новостей демонстрировал карту страны, которая выглядела точно как штат Нью-Йорк.

— Наши войска высадились в портовом городе Нью-Йорке, — сказал он, а потом пояснил, что тот город, конечно, назывался иначе, но военные предпочли употребить это название, поскольку истинное наименование было слишком трудным для запоминания. — Сопротивление оказалось слабее, чем мы ожидали, — сообщил диктор.

— Наши ракеты и снаряды осветили небо над городом, — продолжал военный корреспондент с места событий. — Повсюду царит полнейший хаос. Люди разбегаются в разные стороны.

— Конечно, они разбегаются, — заметила Джейн, подцепляя пальцем бретельку бюстгальтера. — В них же стреляют.

— Те, кто сохранил здравый смысл, остаются в своих домах, — доложил военный корреспондент.

Я почему-то вспомнил свое детство, проведенное в настоящем Нью-Йорке. Однажды посреди ночи я ускользнул из дому и прошел по Бродвею до самого универмага Вулворта. На улицах было полно людей, которых я мог испугаться, если бы встретился с ними днем. Зато ночью они совершенно не казались опасными. Это были просто такие же жители города, как и я сам. Между нами моментально возникла негласная договоренность оставить друг друга в покое. Не думаю, что был счастлив в то время, — иначе зачем бы я отправился на улицу посреди ночи? Но, оглядываясь в прошлое, я нахожу это воспоминание радостным.

— Дамы и господа, сейчас к вам обратится министр, — объявил диктор.

На экране появился министр.

— Разрешите мне дать вам кое-какие разъяснения, — произнес он. — Мы намерены вести эту войну, как если бы это была война.

— Неграмотный повтор, — поморщился я.

— Ш-ш-ш, — остановила меня Джейн.

— Наши действия будут исполнены самого воинственного духа, — продолжал министр. — Мы будем вести себя по-воински.

— Нет такого слова, — возмутился я.

— Ты замолчишь или нет?

— И нас ничто не остановит, — закончил министр. — Вопросы есть?

Я поднял руку:

— Вы умеете разговаривать по-английски?

— Министр тебя не слышит, — сказала Джейн.

На телевидении решили, что мы хотим посмотреть на ракеты и бомбы, и на экране появились ракеты и бомбы. Город исчез из виду — можно было рассмотреть только светящиеся следы снарядов и взрывы.

— Интересно, кто там остался в живых? — спросил я.

— Военный корреспондент утверждал, что все разошлись по домам.

— Так это и есть их дома, — заметил я.

— Больше нет.

Я положил руку ей на поясницу, погладил пониже лопаток.

— Иногда ты бываешь такой прозаичной.

— Что в этом плохого?

— Может, и ничего.

— Я иду в постель, — заявила Джейн.

— В постель или спать?

— Спать.

— Тогда я еще немного посижу здесь.

— Как хочешь.

Джейн ушла наверх. Потолок слегка вздрогнул, когда она сбросила один ботинок, потом то же повторилось со вторым. Я лежал на диване и смотрел, как падают бомбы. Вероятно, я задремал, потому что внезапно мне показалось, что они бомбят Нью-Йорк, но не современный Нью-Йорк, а темный и грязный город, каким он запомнился мне с детства. Как будто наши ракеты, управляемые со спутников, смогли проникнуть в воспоминания и разрушить то, чего уже давно не существовало. Я закричал, а может быть, мне только приснился этот крик. Когда сон закончился, через жалюзи просвечивало солнце, а телевизор продолжал работать.

— Мы разговариваем с экспертом по развалинам, — говорил утренний диктор. — Скажите, какие основные ошибки присущи людям, оставшимся под руинами?

Я стер сон с лица и потрогал щеку, на которой осталась вмятина от рубца на кожаной обивке дивана. Как шрам.

Я преподаю английский язык. Долгие годы я хотел стать университетским профессором, даже выполнил почти все, что для этого необходимо, но в последний момент решил, что не смогу преподавать в университете. В моем представлении преподаватель университета должен быть сродни проповеднику, способному встать посреди толпы верующих и громовым голосом уверенно поведать истину. Когда бы я ни пытался вообразить себя на месте проповедника, мои слушатели постепенно отходили все дальше и дальше, пока я не оставался один посреди пустой площади, и мой слабый голос не мог достичь ушей верующих; мои слова не могли убедить даже меня самого. По этой причине я оставил магистратуру и стал учителем английского языка в различных группах: подготовки для тестирования при поступлении в университет, изучения основ языка для самых маленьких, редактирования текстов и в группе изучения американского разговорного языка для способных иностранных студентов, которая была моей любимой. Мои ученики прожили в этой стране не один год, иногда даже всю свою жизнь, но до сих пор не могли ощутить себя полноправными гражданами. На занятиях мы разыгрывали различные жизненные сценки, в которых эти молодые люди могли почувствовать себя — хотя бы на время занятий — частью нации. Суммарная плата за преподавание во всех группах была все же ниже ставки университетского профессора, но у Джейн была хорошая работа на кладбище, и это нас устраивало.

В первый день после начала войны мне предстояли занятия в группе разговорного американского языка. По первоначальному плану группе предлагалось разыграть сцену между ковбоями и индейцами, что позволяло обратиться к корням американской истории. Моим ученикам это не понравилось. Они хотели играть в войну, и к моему приходу уже разделились на два отряда. Миссис Стародубцева, оптик, встала во главе наступающего отряда, в состав которого кроме нее входили миссис Дайал и Лиза Михаэльс, хорошенькая девушка, работавшая в судебном архиве. Их противниками были миссис Сингх, мисс Барабанович и Георг Поулиадис, специалист по ландшафтам, который, как я подозревал, посещал занятия из-за своей неразделенной страсти к миссис Стародубцевой.

— Мы разобьем вас в пух и прах, — заявила миссис Стародубцева.

Должен признать, она была красавицей, в своем роде конечно.

— Ни за что, — усмехнулся Георг Поулиадис.

— Вот увидите, мы сделали это, — сказала миссис Дайал.

— Увидите, что сделаем, — поправил я.

Атакующему отряду я приказал подождать в холле. Тем, кто должен был защищаться, предложил занять оборонительные позиции позади парт. Мы пользовались помещением младшего класса средней школы, где стояли небольшие парты, привинченные к полу. Они вполне могли сойти за окопы или небольшие постройки, которыми, по моему мнению, могли воспользоваться наши враги.

— Хорошо, дамы, — объявил я. — Атакуйте!

Дверь класса распахнулась настежь, но в первый момент мы никого не увидели. Зато раздался голос миссис Стародубцевой:

— Начинался обстрел!

— Начался, — поправил я.

— Бум! — крикнула Лиза Михаэльс. — Бах!

Вошла миссис Стародубцева.

— Я — бронированная колонна, — проинформировала она защитников. — Вы можете стрелять, но это бесполезным будет.

— Будет бесполезно.

— Пах! — крикнул Георг Поулиадис.

— Георг, вы уже мертвы. Вы были убиты во время обстрела.

— Разве я, по-вашему, выгляжу мертвым?

— Не важно, как вы выглядите. Это представлено.

— Это представление, — сказал я. — Или моделирование.

Вошла миссис Дайал.

— Морская пехота! — объявила она.

— Моторизованная пехота, — выкрикнула Лиза Михаэльс из-за ее спины.

— Снайпер, — объявила мисс Барабанович. — Пехота уничтожено!

— Уничтожена.

— Но не вся, — возразила Лиза. — Одному снайперу со мной не справиться.

— Георг, ляг на пол.

— Да здравствует революция!

— Нет, в самом деле, — сказала миссис Сингх, — я сдаюсь, это слишком глупо.

Но игра продолжалась. По мере того как мои ученики обстреливали и бомбили друг друга, возникла необходимость отметить тех, кто был убит.

— Почему бы вам не снимать обувь с убитых, — предложил я. — А те, кто успел погибнуть во второй раз, могут снять носки.

Участники игры согласились, и вскоре защитники «крепости» остались босыми, обуви лишились также и весьма хорошенькие беленькие ножки Лизы Михаэльс. Только миссис Стародубцева, настаивая на своей неуязвимости, осталась обутой. Миссис Дайал размахивала черной теннисной туфлей и кричала: «Оденьте ее! Оденьте ее!», несмотря на мои неоднократные замечания по поводу глагола.