Руби - Вирджиния Эндрюс

Когда ребята выходили из класса, один из мальчиков подошел ко мне и толкнул плечом.

– О, прости, – сказал он.

– Ничего. – Я двинулась дальше, но он схватил меня за руку и притянул обратно к себе.

– Скажи-ка, ты здесь улыбаешься? – спросил он, протягивая руку и разжимая ладонь, в которой лежала моя фотография. Это был один из снимков, сделанных на пижамной вечеринке у Клодин. На фото я как раз обернулась на вспышку, и у меня на лице было выражение крайнего испуга. Большая часть моего тела получилась очень отчетливо.

Парень засмеялся и поспешил к кучке учеников, собравшихся в углу коридора, и ребята заглядывали через плечо этого ученика, чтобы рассмотреть фотографию. Какое-то парализующее онемение охватило мое тело. Мне казалось, будто мои ноги гвоздями прибиты к полу. Внезапно Жизель присоединилась к группе.

– Смотри не ошибись, и говори всем, что это моя сестра, а не я, – съязвила она, и все засмеялись. Жизель улыбнулась мне и пошла дальше рука об руку с Мартином.

На мои глаза навернулись слезы. Все казалось искаженным и туманным. Даже Бо, приближавшийся ко мне по коридору с выражением озабоченности на лице, выглядел далеким и непонятным. Я почувствовала, как что-то внутри меня сломалось, и внезапный пронзительный визг вырвался из моей груди. Каждый человек в коридоре, включая некоторых учителей, застыл на месте и обернулся ко мне.

– Руби, – позвал Бо.

Я потрясла головой, не веря в реальность происходящего. Некоторые школьники смеялись, другие улыбались. Лишь немногие выглядели обеспокоенными или подавленными.

– Вы животные! – воскликнула я. – Вы злобные, жестокие… животные!

Я повернулась, швырнула на пол книги и бросилась к ближайшему выходу.

– РУБИ! – закричал мне вслед Бо, но я пулей вылетела в дверь и бежала так быстро, как никогда не бегала. Меня чуть не сбил автомобиль, когда я перебегала улицу. Водитель нажал на тормоза и со скрежетом остановился, но я бежала дальше и дальше, не глядя, куда бегу. Я бежала до тех пор, пока не почувствовала, что в мои бока вонзается множество игл, тогда я замедлила бег, мои легкие разрывались, и я свалилась за старым огромным дубом на чьем-то газоне. Я рыдала и рыдала там, пока не иссяк колодец моих слез и не разболелась грудь от бега и плача.

Я закрыла глаза и попыталась представить, что я вдруг очутилась далеко-далеко отсюда. Я увидела себя вновь на протоке плывущей в пироге по каналу теплым ясным весенним днем.

Облака надо мной исчезли. Сырость новоорлеанского дня сменилась в моих воспоминаниях солнечным светом. Когда пирога приблизилась к берегу, я услышала за домом пение бабушки Катрин. Она развешивала одежду после стирки.

– Grandmere, – позвала я. Она склонилась направо и увидела меня. Ее улыбка была такой же светлой и такой же живой. Бабушка казалась молодой и красивой.

– Grandmere, – пробормотала я, мои глаза все еще были зажмурены, – я хочу вернуться домой. Я хочу снова быть на протоке и жить с тобой. Мне не важно, что мы были такими бедными и что нам приходилось так трудно. Все равно я была гораздо счастливее. Grandmere, пожалуйста, сделай так, чтобы снова было все хорошо. Зачем ты умерла, не умирай. Пусть какой-нибудь твой ритуал вернет то время. Сделай так, чтобы все это оказалось только дурным сном. Хочу открыть глаза и оказаться рядом с тобой в нашей мастерской, за работой. Я сосчитаю до трех, и пусть это сбудется. Раз… два…

– Эй, там, – услышала я голос мужчины и открыла глаза. – Что это ты делаешь?

Пожилой мужчина с растрепанными снежно-белыми волосами стоял в дверях дома, перед которым я свалилась. Он размахивал в мою сторону черной тростью:

– Что тебе здесь нужно?

– Я просто отдыхала, сэр, – ответила я.

– Это не парк, знаешь ли, – заявил он и посмотрел на меня более пристально. – А почему ты не в школе?

– Да, сэр, – согласилась я и поднялась. – Прошу прощения, – сказала я и быстро ушла. Добравшись до угла, я определила, где оказалась, и поспешно направилась вверх по следующей улице. Поняв, что нахожусь недалеко от дома, я пошла туда. Когда я вошла в дом, папы и Дафны уже не было.

– Мадемуазель Руби? – воскликнул Эдгар, открывая дверь и уставясь на меня. На сей раз мне не удалось спрятать залитое слезами лицо и притвориться, что все в порядке. На лице слуга появилось выражение участия и гнева.

– Пойдемте со мной, – приказал он. Я последовала за Эдгаром по коридору в кухню. – Нина, – позвал он, как только мы вошли. Нина повернулась к нам, только раз взглянула на меня, а потом перевела глаза на Эдгара и кивнула ему головой.

– Я позабочусь о ней, – заявила она, и Эдгар с выражением довольства на лице вышел. Кухарка придвинулась поближе.

– Что случилось? – спросила она.

– О Нина! – воскликнула я, – что бы я ни сделала, она всегда отыщет способ, как причинить мне страдание.

Нина кивнула.

– Больше этого не случится. Сейчас ты пойдешь со мной. Этому будет положен конец. Жди меня здесь, – распорядилась она и оставила меня на кухне. Я слышала, как она прошла по коридору к лестнице. Через минуту-другую она вернулась и взяла меня за руку. Я подумала, что она опять поведет меня в свою комнату на один из ритуалов вуду. Но, к моему удивлению, Нина сбросила передник и повела меня к задней двери дома.

– Куда мы идем, Нина? – спросила я, когда женщина поспешно тащила меня через двор на улицу.

– К Маме Диди. Тебе нужен очень сильный гри-гри. Только Мама Диди может сделать это. При одном условии, детка. – Нина остановилась на углу и приблизила свое лицо к моему, ее черные глаза были широко раскрыты от возбуждения. – Не говори месье и мадам Дюма, куда я тебя водила, о'кей? Это будет наш секрет, хорошо?

– Кто…

– Мама Диди – теперешняя королева вуду всего Нового Орлеана.

– Что может сделать Мама Диди?

– Сделает так, чтобы твоя сестра перестала вредить тебе. Изгонит Papa La Bas из ее сердца. Сделает ее хорошей и доброй. Хочешь этого?

– Да, Нина, хочу.

– Ты клянешься держать это в тайне? Поклянись.

– Клянусь, Нина.

– Хорошо, пошли, – скомандовала она и решительно зашагала по дорожке. Я просто кипела от злости и была готова идти за ней куда угодно и делать все, что она скажет.

Мы проехали на трамвае, сошли с него и автобусом добрались до захудалой части города, где я никогда не была. Здания больше походили на лачуги, чернокожие дети, слишком маленькие для того, чтобы ходить в школу, играли в покрытых рытвинами пустых дворах. Развалившиеся и готовые к этому машины стояли вдоль улиц. Тротуары были грязными, канавы забиты жестяными банками, бутылками и скомканной бумагой. То тут, то там одинокие платаны и магнолии, видимо, прилагали все усилия, чтобы выжить в злополучной местности. Мне казалось, что даже само солнце с отвращением светило в таком месте. Как бы ни был ярок день, все здесь представлялось тусклым, покрытым ржавчиной, вылинявшим.