Первая конная армия - Семен Михайлович Будённый

конницы и скверная погода. Конармии приходится барахтаться в невылазных болотах, имея в тылу единственную довольно плохую переправу через Дон.

В разговоре 22 января по прямому проводу Шорин, требуя во что бы то ни стало овладения г. Батайск, Койсуг, допустил несправедливые, оскорбительные и недопустимые выражения по адресу Конармии. Считаем своим нравственным долгом категорически протестовать против подобных обвинений командующего фронтом, которому кто-то освещает положение в ложном свете.

Командующему фронтом Шорину нами (предложена) следующая комбинация: 8-я армия, оставаясь в Нахичевани и Ростове, берет на себя защиту этих городов, а Конармия перебрасывается в район станицы Константиновская, где, легко переправившись на левый берег р. Дон, форсированным маршем поведет наступление на юго-запад, уничтожая все на своем пути. За успех этих операций ручаемся нашими головами. Если же будем продолжать попытки овладеть г. Батайск от Ростова, Нахичевани, наша нравственная обязанность предупредить вас и в вашем лице Советское правительство, что мы уничтожаем окончательно лучшую конницу республики и рискуем очень многим.

Командующий фронтом Шорин с нашим планом не согласен. Просим вашего вмешательства, дабы не погубить Конармию и не ликвидировать успехи, достигнутые Красной Армией в этом направлении»[39].

На следующий день в Ростов приехал Шорин. Он остановился на станции в своем вагоне и принял сначала Реввоенсовет 8-й Красной армии, а затем уже нас: Ворошилова, Щаденко и меня. Надо думать, что Сокольников постарался убедить Шорина, что Конармия незаконно залезла в Ростов и что в Ростове нет никакой власти, а Ревком лишь «огород Ворошилова и Буденного», как он выражался, словом, сделать все, чтобы опорочить нас и отвлечь Шорина от существа дела.

Никто из нас троих Шорина лично еще не знал. Когда мы вошли в его вагон, он, сидя в кресле за столом, посмотрел на нас исподлобья. Доложив о состоянии и боевых действиях армии, я высказал свое недовольство тем, как она используется, и попросил отменить наступление на Батайск. При последних моих словах Шорин вскочил и начал кричать, повторяя клеветнические обвинения Конармии в пьянстве.

Мы молча выслушали его, и после этого Климент Ефремович предложил Шорину поехать в части Конармии, чтобы убедиться в том, что обвинения в пьянстве, предъявляемые ее бойцам и командирам, — сущая клевета.

Шорин согласился, и мы поехали. В это время части Конармии сосредоточивались у переправ, продвигаясь в колоннах. Мы остановились у проходящих колонн и осмотрели два полка 6-й и один полк 4-й кавалерийских дивизий. Конармейцы ехали молча, мерно покачиваясь в седлах. В строю соблюдался строгий порядок. Один боец, ехавший в хвосте колонны полка 4-й дивизии, обратился к нам:

— Нет ли у вас, товарищи начальники, табачку?

Оказалось, что в полку давно уже все томятся без курева.

Конечно, пьяных Шорин не нашел. Возвратившись к нему в вагон, мы спросили ею, чем можно объяснить такое странное положение: в то время, когда Конармия штурмует Батайск и истекает кровью в болотах, остальные армии фронта, кроме двух малочисленных дивизий 8-й армии, стоят в бездействии.

Шорин ответил, что порядок использования армий он считает правильным и будет придерживаться этого порядка в дальнейшем. Конармия должна взять Батайск, как ей приказано.

— Тогда, — заявили мы, — требуем отстранить нас от командования армией, так как мы не можем своими руками губить ее.

— Отстранить вас от командования армией я не могу, — ответил Шорин. — Если вы не согласны со мной, пишите, жалуйтесь Реввоенсовету Республики.

На этом наш разговор с Шориным и закончился.

В этот же день мы обратились с телеграммой к Ленину, Сталину и Троцкому.

Мы докладывали, что командующий Кавказским фронтом Шорин поставил Конную армию на грань гибели и совершенно не прислушивается к нашему мнению о наиболее целесообразном ее использовании и что в связи с этим Реввоенсовет армии вынужден просить Совет Труда и Обороны и Реввоенсовет Республики либо освободить его от руководства армией, либо снять Шорина с должности командующего Кавказским фронтом.[40]

В этой же телеграмме мы предлагали поставить перед Конармией задачу нанести удар в стык Донской и Кубанской армий в общем направлении на Торговую (Сальск). На следующий же день главком, отмечая «трудность операции форсирования Дона на фронте 1-й Конной и 8-й армий при настоящей обстановке, что с достаточной очевидностью доказало наступление 21 января», приказал командующему Кавказским фронтом «отменить лобовые атаки на фронте 8-й и Конной армий»[41].

5

Бесцельные атаки на Батайск были прекращены, однако Шорин продолжал свою недоброжелательную к нам политику. Он вывел из подчинения Конармии 9-ю и 12-ю стрелковые дивизии, передал их 8-й армии, а ослабленную этим Конармию приказал перебросить в район Заплавской, Бессергеневской с задачей форсировать Маныч из района станицы Багаевской и нанести удар во фланг ростовской группировки противника.

8-й и 9-й армиям ставилась задача удерживать противника на фронте от устья Дона до Новочеркасска.

Таким образом, Конармия в составе трех кавалерийских дивизий снова бросалась в наступление без поддержки соседних армий. Весть о переброске Конармии дошла до деникинского командования, и последнее, пользуясь пассивностью 8-й и 9-й Красных армий, сняло с ростовского направления свои донские и кубанские конные корпуса и сосредоточило их в районе станицы Манычской для противодействия Конармии.

К 26 января Конармия, минуя станицу Бессергеневскую, заняла станицу Багаевскую, а затем хутора Ажинов, Кудинов, Елкин, Федулов и приступила к подготовке форсирования Маныча. К этому времени на левый фланг Конармии, в район хутора Маныч- Балабинский, вышел Конносводный корпус Думенко, входивший в состав 9-й Красной армии. Он состоял из трех кавалерийских бригад общей численностью в три тысячи триста сабель.

Мы обратились к командованию фронтом с просьбой подчинить в оперативном отношении корпус Думенко Конармии. После этого Думенко сейчас же по собственной инициативе перешел в наступление, видимо, желая показать, что он и без Конармии может успешно действовать. Его корпус довольно удачно переправился по льду через Маныч, но у хутора Малая Западенка был контратакован противником. Бросив всю свою артиллерию и половину пулеметов, Думенко отступил за Маныч, а затем ушел дальше, в хутора Страхов и Топилин на реке Сал.

В дальнейшем корпус Думенко то появлялся на фланге Конармии, то внезапно уходил в тыл, подставляя под удар противника наши левофланговые части.

Такое поведение Думенко мы объясняли только его личными антипатиями к Реввоенсовету Конармии. Дело в том, что после занятия Конармией Ростова Думенко приезжал к нам в Реввоенсовет. Он привез тогда с собой знамя для вручения его Конармии в качестве дара Конносводного корпуса и обязательно хотел выступить перед конармейцами, но мы