Математика любви - Эмма Дарвин

– Шлюха!

Я бегом пробежала весь следующий лестничный пролет, миновала рвоту Сесила, рванула дверь и выскочила наружу. На полпути вниз я сообразила, что она только что сказала. Даже в то время, когда он жил здесь, а я была далеко… Только потому, что какая-то шлюха притворилась, будто он отец этого ублюдка. А он слишком хорошо воспитан, чтобы отрицать это… Но он – мой. И всегда был моим.

Итак, Рей – отец Сесила. Или, во всяком случае, считает себя его отцом. Я судорожно вспоминала все, что видела и слышала, но старалась делать это мельком, мимоходом, чтобы не утонуть в кошмаре с головой.

Он мой… Он мне как сын. Я люблю его. Рей имел в виду Сесила. Я поняла, что это правда, еще до того, как сумела додумать эту мысль до конца. Рей отправил Белль куда-то, непонятно почему – наверное, из-за выпивки, – а сам приехал сюда. Но все закончилось тем, что он остался с Сесилом, а не с его матерью, кем бы она ни была. Интересно, что с ней сталось – заболела, сошла с ума? А теперь у него нет денег, чтобы содержать Белль, а когда она приехала, то узнала о Сесиле, и Рей не смог – или не захотел – остановить ее.

Всю дорогу до конюшни я бежала. Фотоаппарат безжалостно колотил меня по ребрам, встречный ветер холодил влажные волосы, а я не могла думать ни о чем другом, кроме как скорее добраться до Тео.

Он сидел наверху за большим письменным столом, а увидев, как я, запыхавшись, появилась в дверях, быстро вскочил и бросился ко мне с протянутыми руками:

– Анна! Что случилось? В чем дело?

Из-за того, что только что наговорила Белль, в первое мгновение он показался мне чужим. Лицо его изрезали глубокие морщины, и мне отчетливо видна была его обветренная старая кожа. Даже мышцы выглядели какими-то дряблыми, пока он не пошевелился. Я подумала: «Неужели я могла обнимать его, хотеть его, заниматься с ним любовью?» Вероятно, это потому что в ноздри мне постоянно лез запах рвоты. Мне казалось, что я насквозь пропиталась ею. Но как тогда он мог обнимать меня? Как вообще мы могли быть вместе?

Но тут он прижал меня к своей груди, и я подумала, что нет, все нормально. Он здесь, он хочет меня такой, какая я есть, какой бы я ни была, откуда бы я ни пришла. Какой бы потерянной я себя ни чувствовала, он найдет меня. Он – Тео, и я люблю его.

Как всегда, когда кто-то хорошо к вам относится и ведет себя с вами по-человечески, удержаться бывает очень трудно. Я всхлипнула, потом заплакала. Я никак не могла остановиться, а он достал из кармана носовой платок и протянул мне, чтобы я высморкалась и вытерла глаза. Спустя какое-то время я чуточку успокоилась. Потом он спросил:

– Что случилось, Анна? Ты можешь мне сказать?

Я покачала головой. Все так перепуталось! Я хотела рассказать, что произошло, но тогда пришлось бы упомянуть и о том, что наговорила мне Белль. А я не могла сделать этого, просто не могла. Во всяком случае, Тео я никогда об этом не расскажу. Я запуталась и потеряла голову. Мне казалось, что я простыла, что у меня слезятся глаза и течет из носа. И я даже не могу дышать из-за того, что творится у меня в голове.

Он немного отодвинулся и взглянул на меня, а я стояла перед ним и шмыгала носом.

– Это… Нет, давай лучше пройдемся.

Мы пошли по тропинке в противоположную от дороги и Холла сторону и какое-то время молчали. Мы медленно шли между деревьями, и под ногами у нас шуршала трава, сосновая хвоя и прошлогодние листья. Воздух был горячим и влажным, мы как будто протискивались сквозь него.

Мы добрались до опушки, и я заметила, что пшеница на поле уже убрана. Осталась только стерня, жесткая и грязно-желтая, да солома лежала неопрятными кучами, ожидая, пока фермер поднесет к ним спичку. Даже жаворонков в небе не было. Такое впечатление, что и их выкосили и тоже убрали.

Мы присели на край канавы. Тео обнял меня за плечи, а потом, когда мы устроились поудобнее и нам стало легко, спокойно спросил:

– Хочешь поговорить о том, что случилось?

Я рассказала ему, что Белль избила Сесила и что Сесила отвезли в больницу. К тому времени мой гнев, похоже, утих. Я чувствовала себя опустошенной и бесконечно усталой.

– Рей повез его в больницу?

– Да, но… Он кое-что сказал. И Белль тоже. Рей – отец Сесила.

Тео задумчиво кивнул головой.

– Мы подозревали, что это так. Хотя часто об этом никто не рискует говорить вслух. Это тебя расстроило?

Я задумалась.

– Нет, наверное. Разве что я не могу не думать о его матери. Я… я просто не могу представить, каково это – не иметь матери. Как она могла бросить его? Если только… нет, все равно не представляю. Но нет, это меня не расстроило. Просто случилось то, что случилось, о чем старомодные люди думают, что такого не должно быть никогда. Типа того, как заниматься сексом до свадьбы, или иметь цветного приятеля, или еще что-нибудь в этом роде. Но… просто… в общем, когда Белль била Сесила… Рей не пришел к нему на помощь. Он просто позволил ей избить ребенка.

– Что?

– Да, он не вмешался. Он был снаружи. Смотрел через окно. Стоял и смотрел. Но ничего не сделал. – Я взглянула на Тео. Он нахмурился. Но оттого, что теперь и он знает все, мне стало легче. – Он не… Ему было тошно. Он плакал. Это было не то, на что людям нравится смотреть. Вуайеризм. Просто у меня сложилось впечатление, что он ничего не мог поделать. Его вроде как парализовало.

– Когда кому-то приходится очень плохо, когда человек много страдал… он больше не верит в то, что может дать сдачи. Я видел таких людей, как они… позволяют делать с собой что угодно, они беспомощны. Мне приходилось сталкиваться с таким.

– Думаю, до приезда Белль с Сесилом было все в порядке. А Рей пытался сделать так, чтобы он не попадался ей на глаза. Но потом у него не выгорело со школой, и он вынужден был принять ее обратно. А остановить не смог. Теперь я понимаю, почему мама сбежала отсюда при первой же возможности. Все, что она делала с тех пор, она делала сама, ни на кого не надеясь и не рассчитывая. И она никогда не заговаривала со мной об этом. Она не могла знать, что здесь окажется Белль. Она думала, что школа все еще существует и что здесь будет много людей. Но Белль… она обзывала меня… по-всякому, нехорошими словами. Она сказала, что это моя мать рассказала ей обо мне. Но мама никогда бы этого не сделала! Ну и что с того, что я иногда… Во всяком случае, не Рею. Белль все выдумала. Она говорила обо мне ужасные вещи. Он повернулся так, чтобы видеть мое лицо, и сказал: – Анна, Белль ошибается. У нее полно собственных проблем, и они толкают ее на подобные поступки. А ты… в отличие от остальных, ты просто не можешь быть ужасной. Ты милая, красивая и бесконечно желанная. И ничто из того, что может сказать или сделать эта больная женщина, не изменит этого! Он был так спокоен, говорил так ясно и искренне, что я почувствовала себя лучше. Но я не могла очиститься, пока не расскажу ему обо всем, пока не выложу все, чтобы на это пролился свет и вся гадость растаяла бы без следа.