Хроники ветров. Книга суда - Екатерина Лесина

Вальрик

Он не помнил, как выплыл из этого бурлящего моря ненависти, как отбросил, отодвинул… выжил. Снова выжил, в очередной раз. Ее присутствие — растерянность и немного страха — Вальрик ощутил еще там, в темноте, а прикосновение холодных пальцев к руке определило точку возврата, позволив разделить два мира. Тот, в котором он умирал, захлебываясь чужой ненавистью, и тот, в котором существовал физически.

— Здравствуй, князь, — Коннован помогла сесть, и зачем-то долго вытирала лицо, Вальрик не сопротивлялся, прикосновения холодных ладоней да-ори успокаивали. — Опять влип в историю? Эта штука снимается?

— Наверное. Только не надо, я еще не закончил.

Еще осталась чернота. Выжечь всю, до капли и тогда можно будет отдохнуть.

— Ты уже и так натворил, — Коннован улыбается, а в глазах слезы. Странно, неужели и да-ори умеют плакать. — Что ты с собою сделал, глупый мальчишка?

— Не знаю, тварь.

Теперь от нее пахнет беспокойством. Только верить нельзя. Никому нельзя верить. Все предавали и она тоже… раньше, сейчас или в будущем. Это неизбежно.

Вальрик закрыл глаза, сейчас, он немного отдохнет, соберет остаток сил и доделает начатое. Коннован поняла и, присев рядом, попросила:

— Не надо.

— Почему?

— Мир умрет. — Она опасно близко, и с оружием… но Вальрику все равно. Он не боится смерти, в ней нет смысла, равно как и в жизни. Но разговаривать интересно, Коннован ведь оттуда, из прошлого, где он пытался что-то найти, ради чего-то жить… существовать. Может быть, она расскажет, ради чего. А мир… какая разница, сколько он просуществует, минутой меньше, минутой больше. Все решено.

Никто не уйдет от расплаты.

— А зачем ему жить? Ради чего?

— Просто дай шанс.

— Солнца нет. Холодно. Тебе не холодно?

— Нет.

— А мне холодно, и темно. Смысла нет. Мир… он жестокий. Даже когда боли не ощущаешь, люди все равно находят способ причинить.

Говорить приходится медленно, тщательно выговаривая каждый звук. Коннован слушает, а на куртке кровь, и руки в крови, красная, значит, человеческая, у да-ори кровь другого цвета…

— Они все ненавидят друг друга. Дети, старики, женщины, мужчины, люди и нелюди. Они похожи друг на друга в этой своей ненависти. Но сходства не видят, прячутся за законами, обычаями, правилами лишь бы оправдать боль, которую причиняют другим. Молятся, мечтая попасть в рай, и не замечают, что живут в аду. Так стоит ли его продолжать? Один удар и ничего не останется, ни ненависти, ни боли, ни страха…

— Ни жизни, — Коннован протягивает руку. — Дай мне это, Вальрик.

— Нет. Я сам решу.

— Сразу за всех?

— А почему нет? Ты боишься?

— Умереть? Нет. Жить страшнее, — Коннован кладет клинок на колени. Предупреждение? Если не остановится, то она его убьет? И ведь получится, у него едва-едва хватает сил, чтобы сидеть, а чертово кресло скользкое. И лечь бы, содрать венец, чтобы ничего не слышать, просто отдохнуть, хотя бы пять минут покоя.

— Но ты ведь не бог, чтобы… подумай, разве только темнота? Разве не было ничего, за что стоило бы простить? Дать шанс другим? И себе?

— И сколько было этих шансов? Ты лучше меня знаешь. Война, война, война… опять война… раньше и сейчас, и потом тоже. Я устал, Конни. В людях нет ничего, кроме ненависти. Стоишь на арене, а они давят, давят… жадные до крови, но трусливые. Слышишь их и сходишь с ума, в темноту ныряешь. Ненавижу темноту и еще серый, там было много серого, вроде как все равны, а на самом деле сволочи. Равные сволочи. Она была как солнце. Отобрали. Убили. Сказали, будет шанс рассчитаться, честный бой, и обманули.

— И поэтому ты считаешь, что в праве судить?

— А почему нет? Я ведь такой же, кровь от крови, дух от духа… по подсудимым и судья.

Она качает головой, не соглашается. Интересно, Коннован тоже умрет? Скорее всего. Жаль, она не заслужила смерти, в ней нет ненависти, но и света тоже не видно.

Понимание было внезапным.

Он просто не видит свет!

Слепой, барахтается в темноте, считая, что она и есть мир. А если ошибка? Если дело совсем не в мире, а в том, что он, Вальрик, просто не способен видеть ничего, кроме боли?!

Сломали? Там, в лаборатории, когда копались в черепе, или еще раньше, в белом-белом коридоре, когда он тупо шел вперед, пытаясь выжить. Или когда Джулла умерла? А может еще раньше? Когда на арену выходил, дурея от крови. Заразился ненавистью, как болезнью.

Нельзя ошибиться, а думать не выходит. Венец чересчур тяжелый… снять, хотя бы ненадолго. Не получается, иглы-зубы вросли в череп, а темнота снова клубиться, подступая ближе, и шепот, шепот… не слушать, не вслушиваться, не позволить одурманить себя.

Решай, Князь мира! Они ждут.

— Сними это, пожалуйста, Конни. Сними с меня это!

Не выходит. Правильно, нельзя быть Богом ненадолго, судья должен решить… но что решать, когда так больно.

— Тихо, все будет хорошо, князь. — Коннован обнимает, укладывает на кресло. — Скорее всего, ты сам должен. У тебя получится.

Должен. Только он не знает, что делать. Ее ладони сжимают руку, ее шепот успокаивает. Не так страшно. Закрыть глаза. Снять барьер, шагнуть навстречу. Первый шаг всегда сложно. А дальше?

Пить, глоток за глотком, содрогаясь от горечи. Невидимый яд сжигает изнутри. Еще немного. И еще. Ни тени не оставить на свободе. Все верно, тьма к темноте, ненависть к ненависти… быть может миру станет немного легче.

Видишь, кто бы ты ни был, приведший сюда. Чаша твоя пуста отныне.

Вальрик справился.

— Получилось, — ее голос возвращает. Открывать глаза тяжело. Дышать тяжело. Жить тяжело. То, что внутри, душит, пытаясь выбраться на свободу.

— Сейчас, я попробую снять эту штуку, и мы вернемся домой…

— Нет. Ты… должна… убить… так надо.

Коннован понимает с полуслова. Да, она и раньше была понятливой.

— Посмотри мне в глаза, Вальрик.

Лиловые. Раньше черными были. Длинные ресницы, почти как у Джуллы, только белые. Прозрачная слеза скользит по щеке. Медленно. Мир остановился.

— Извини, — шепчет Коннован и следом за словами приходит боль. Снова боль, на сей раз мягкая, успокаивающая, унимающая черноту внутри. Щелчок, и синяя звезда срывается в полет лишь для того, чтобы вонзить иглы в белую ладонь. И успокаивается, гаснет, обернувшись разноцветным мячом.

— Прости меня, пожалуйста.

Слова проникают сквозь боль, как кровь сквозь пальцы. Много… почему так много крови? Полукруглая гарда, длинная рукоять, а лезвия не видно. И тело немеет, это потому что сердце стало. Нужно вынуть. Руки в крови, скользят. Неудобно. И слабость непонятная.