Заря вечерняя - Иван Евсеенко

Во время одной из таких размолвок, когда Иванька совсем уже измаялся, капитан сам постучался к нему:

— Подмогнуть бы надо, Иван Мардарьевич.

— Что случилось? — сразу отошел Иванька.

— Да вот… — кивнул Александр Петрович в сторону своего дома.

Иванька глянул в окно и мгновенно забыл о всех своих обидах. Возле дома стояли две машины, груженные лесом, кирпичом и досками.

— Давно бы так, Петрович! Давно бы, а то стареет, разрушается, — заволновался он, намекая, на что-то другое, не имеющее отношения к дому.

Как был в одной нательной рубашке, Иванька выскочил на улицу и принялся бойко командовать шоферами. Те, приняв его, очевидно, за главного здесь хозяина, покорно выполняли все требования, подгоняя и разворачивая машины, как того хотелось Иваньке.

Лес разгрузили на лужайке перед домом так, чтобы при строительстве было удобно тесать и подкатывать к стенам. Александр Петрович расплатился с шоферами новенькими, еще не бывшими в употреблении десятками, предложил им еще зайти в дом и выпить по рюмке. Но шофера от выпивки отказались, торопливо развернули машины и уехали в город.

Время было еще раннее, и Иванька тут же стал торопить Александра Петровича:

— Может, сегодня и начнем? Чего откладывать!

— Можно, — весело и решительно согласился капитан.

Иванька, не дожидаясь дальнейших распоряжений, побежал к себе домой, принес оттуда инструменты: топоры, пилу и даже неизвестно зачем хранившиеся у него домкраты. Потом, чувствуя, что с таким важным и значительным делом, как ремонт дома, им вдвоем с капитаном не справиться, сходил еще за Митей.

Втроем они обошли дом со всех сторон, советуясь друг с другом с чего начать. Иванька, по своему обыкновению, много суетился, командовал, стараясь показать перед капитаном и Митей свою осведомленность в плотницких делах. На самом же деле распоряжался всем Митя, построивший на своем веку в Боровичах не один дом.

Они скрепили дом по каждой стене четырьмя лагами, потом, разобрав завалинку, подвели домкраты. Дом заскрипел, закачался, но все же, повинуясь силе, заметно стал подниматься, внимательно прислушиваясь к самому себе и еще не понимая, зачем это потревожили его старое, высохшее тело. Еще больше он удивился, когда из этого тела начали вынимать четыре первых венца. Но потом, когда будто смирившись и приготовившись к более трудным испытаниям, он затих, опираясь на окружившие его со всех сторон бревна-подпорки.

В первый день работали почти дотемна. Мужики, возвращавшиеся с сенокоса, изредка подходили к дому, интересовались:

— Ремонтируем?

— Надо, — отвечал совсем умаявшийся Иванька и невпопад тюкал топором мимо отбитой шнуром метки.

Александр Петрович в тельняшке и найденных в чулане еще отцовских сапогах угощал мужиков сигаретами, расспрашивал о сенокосе и разных колхозных делах. Глядя на него, Иваньке даже не верилось, что Александр Петрович объездил почти половину земли, что есть у него где-то дети, жена, которую за все время отпуска он ни разу так и не помянул. Иваньке казалось, что спокон веку капитан живет здесь в деревне, что жена у него, конечно, Лиза. С минуты на минуту она должна появиться, пригласить плотников на ужин, по-женски справедливо оценить их работу.

Но Лиза приходила обычно с наступлением темноты, и ужинать им пришлось одним. Иванька по приказанию капитана сбегал в магазин за двумя бутылками «экстры», потом достал из печи борщ и поджаренную на громадной сковородке рыбу. По одному запаху и виду еды, еще не пробуя ее, Иванька почувствовал, что приготовлена она женской рукою, к тому же в расчете не на одного едока. Видно, Лиза знала о предстоящем ремонте и как всякая хозяйка по-настоящему готовилась к нему, чтоб плотники не были в обиде.

Расположились для ужина они на крылечке, потому что в порушенном доме было пыльно и мусорно. Иванька, намаявшись за день, быстро захмелел, начал переговариваться с Митей насчет его говорящей жены Сони, которую Митя ждал пятнадцать лет, пока она раздумывала, выходить ей за немого или нет. Митя отвечал ему, что, мол, Соню понять можно — не каждая на такое решится. Но теперь они живут в дружбе и согласии. Соня выучилась разговаривать на пальцах, а дети у них говорящие.

Потом Иваньку, как всегда, потянуло на песни. Он начал свою любимую про полевую дороженьку и доброго молодца. Капитан попробовал было ему помогать, но вскоре умолк, очевидно почувствовав, что ни по своей силе голоса, ни по умению он не сможет сравниться с Иванькой. А тот, глядя на Митю, который настороженно и виновато сидел за столом, выводил каждое слово с необычной даже для него широтой и терпением. Иваньке почему-то вдруг захотелось, чтоб его песню услышала на том берегу Лиза и при случае, который, конечно, непременно представится в будущем, похвалила его так же неназойливо и так же ласково и внимательно, как это умела делать одна Марьяна. Забыв об Александре Петровиче и Мите, Иванька пел сейчас, овладеваемый только одним этим, необъяснимым даже ему самому желанием.

С началом ремонта у Иваньки началась суматошная, беспокойная жизнь. Ночью он дежурил возле магазина, а днем, отдохнув два-три часа, пропадал на строительстве, хватаясь за любую работу: то распиливал с Митей бревна для оконных и дверных косяков, то бежал в кузницу за скобами и болтами, то вдруг принимался рыть яму под фундамент. От этого ежедневного беспокойства он как-то помолодел и даже, казалось, стал выше ростом. В кузнице и на колхозном дворе Иванька никак не мог нахвалиться Александром Петровичем. Вот, мол, человек какой, и корабли водить мастер, и в плотницком деле Мите и ему, Иваньке, ничуть не уступает. Каждый раз Иваньку подмывало рассказать еще и про Лизу, похвалить ее за внимательное и ласковое обхождение с капитаном. Но он сдерживался, предвкушая, как после ремонта и новоселья он на рассуждения мужиков будет как бы между прочим замечать, что про капитана и Лизу ему давно было известно, только до поры до времени он помалкивал.

И вдруг Иванька стал замечать, что уже несколько дней подряд Лиза в Боровичах не появляется. Вначале он не придал этому значения. Случалось и раньше, что она приходила не каждый день. Но вскоре, наблюдая за капитаном, Иванька понял, что в отношениях Лизы и Александра Петровича произошло что-то решительное, а может быть, даже бесповоротное. Капитан работал возле дома уже без прежнего интереса, часто, отложив в сторону топор, курил, мрачный и неприветливый. А вечером, просидев на крыльце в напрасном ожидании часов до двенадцати, уходил в дом и, не зажигая света, ложился спать. Митя, тоже заметив эту перемену, начал спрашивать:

— Чего это он?

— Кто его знает, — пожимал Иванька плечами. — Может, по кораблям тоскует. Морской все-таки человек.

Но сам-то он знал, что дело здесь не в кораблях и не в морском просторе. Александр Петрович за свою жизнь наплавался дай бог всякому. Ему теперь на суше пожить, может быть, даже приятнее.

Иванька изводил себя в разных догадках, вечером несколько раз тайком от капитана переправлялся на другую сторону речки, доходил почти до самого Заречья, надеясь встретить где-нибудь Лизу, расспросить у нее, что же произошло? И если дело пустяковое, незначительное, так он привезет ее к Александру Петровичу, помирит и возьмет обещание, что ничего подобного между ними никогда больше не случится. Но в самый последний момент Иванька останавливался, догадываясь, что виноваты здесь, возможно, не Лиза и не Александр Петрович, а кто-то совсем посторонний, о существовании кого Иваньке ничего не известно. Он принимался укорять этого постороннего, стыдить за непонимание настоящей жизни. А иногда опять-таки собирался лично вмешаться во все происходящее и навести должный порядок. Но он со дня на день откладывал это вмешательство, ожидая, что Александр Петрович сам без посторонней помощи справится со всеми, кто мешает его жизненному счастью.

Только все вышло не так, как думалось Иваньке.

Однажды, когда он суетился после дежурства возле печи, Александр Петрович зашел к нему с чемоданом в руках и протянул ключ:

— Уезжаю я, Иван Мардарьевич.

— Как же так?! — кинулся к нему Иванька. — Отпуска-то еще сколько!

— Ничего не поделаешь, служба, — попробовал было соврать капитан, но потом махнул рукою и заторопился из дома.

Иванька выбежал за ним следом и, еще не веря всему сказанному, попытался хотя бы на время задержать его:

— С ремонтом как быть-то, Петрович?

— Как хочешь, — отмахнулся тот и, не оглядываясь ни на дом, ни на совсем поникшего Иваньку, зашагал по тропинке на станцию.

Иванька долго глядел ему вслед, в одну минуту постаревший и осунувшийся. Потом, прощаясь с Александром Петровичем, замахал картузом в надежде, что капитан все-таки оглянется, ответит ему, а может быть, даже остановится и утешит Иваньку, объяснит, что вот он съездит в Одессу, уладит там все свои дела, а потом вернется назад, и они к осени еще успеют отремонтировать дом, еще порыбачат и вдоволь наговорятся. Лизу к тому времени тоже уже ничего не будет связывать, и она переедет на этот берег Снови в только что отремонтированный, пахнущий смолою и краскою дом.