Скала прощания - Тэд Уильямс

Лихорадка все-таки возвратилась в какой-то момент ночью. Когда Тиамаку удалось вырваться из ее тисков, он обнаружил, что ложа его лениво кружит в болотной заводи. Состояние ноги, хотя она распухла и невыносимо болела, не показалось ему намного хуже. Если ему повезет добраться до Кванитупула в ближайшее время, он, возможно, и не лишится ее.

Стряхнув с себя последние путы сна, он вознес еще одну молитву Тому, Который Всегда Ступает по Песку, чье существование, несмотря на постоянный скептицизм Тиамака, теперь, после злоключения с крокодилом, показалось гораздо более вероятным. Было ли ослабление неверия вызвано лихорадкой, от которой мутится разум, или возрождением истинной веры, вызванным близостью смерти, Тиамаку было все равно. Он и не стал вдаваться глубоко в анализ своих чувств. Если не боги, то кто поможет ему в этой предательской болотине, а его собственная решимость ослабевает с каждым часом. Перед лицом этой простейшей альтернативы Тиамак обратился к молитве.

Он выбрался, наконец, из заводи и добрался до места, где сходились различные водные пути. Трудно было сказать, как ему вообще это удалось. Он мог ориентироваться только по звездам, особенно ему помогли Луна и Выдра с ее сверкающими лапами: они указали ему направление на Кванитупул и к морю.

До самого рассвета он без остановки работал шестом, а утомленная голова и израненное тело потребовали отдыха. Стараясь не заснуть, он еще немного проплыл по течению, отталкиваясь шестом от топкого берега, пока не обнаружил большого камня, который выковырял, чтобы привязать к леске вместо якоря. Он хотел обезопасить себя от гантов и другой нежелательной компании и как следует выспаться, в чем так остро нуждался.

Теперь, когда ему удалось наверстать потерянное время, Тиамак не отставал от намеченного графика. Часть следующего дня у него пропала из-за приступа лихорадки. Эго был, по его подсчетам, восьмой или девятый день пути. И все же он немного продвинулся за вечер. После того, как солнце погрузилось в далекие западные болота, Тиамак в удовольствием отметил, что количество насекомых-кровососов значительно убавилось; это, а также необычайно приятное голубоватое свечение сумерек оказались такой желанной переменой по сравнению с раскаленным дневным воздухом, что он устроил себе пир, съев довольно неаппетитное на вид речное яблоко, которое нашел висящим на ветке. Обычно в эту пору речные яблоки не встречались на деревьях: те плоды, что не успели склевать птицы, осыпались, и их уносило течением. Подпрыгивая на воде поплавками, они оседали на какой-нибудь запруде или кочке между корней деревьев. Поэтому Тиамак воспринял находку яблока как добрую примету. Он отложил его, вознеся благодарение небесным благодетелям. Лакомство, отложенное впрок, станет еще более вкусным, когда он решится его съесть.

.Сверху речное яблоко показалось кислым, но бледная мякоть в середине была необычайно сладкой. Тиамак, который в течение многих дней питался только водяными жуками и съедобными травами и листьями, пришел в такой восторг от вкуса этого фрукта, что чуть не потерял сознания. Большую часть яблока он отложил на потом.

О Кванитупуле можно было бы сказать, что он занимает северный берег верхнего выступа залива Ферракоса, если бы в этом месте был настоящий берег: Кванитупул лежал на самой северной окраине Вранна, но все же большая часть его территории приходилась на болота.

То, что когда-то было небольшим торговым селением, состоящим из нескольких десятков деревянных домов и свайных хижин, разрослось, когда торговцы из Наббана, Пирруина и с Южных островов открыли ряд ценностей, которые поступали туда из недоступных глубин Вранна, недоступных никому, разумеется, кроме самих враннов. Перья экзотических птиц для дамских туалетов, сушеная глина для красителей, фармацевтические порошки и минералы несравненной редкости и силы воздействия — из-за всего этого и многого другого базары Кванитупула кишели купцами и торговцами Со всего побережья. Однако здесь практически не было земли. Приходилось вбивать колья в топкий берег, нагружать лодки с плоскими днищами растертыми в порошок камнями и гипсом и затапливать их вдоль берегов болотистых водных путей. На этих укрепленных площадках и возникли многочисленные строения и переходы.

По мере роста Кванитупула наббанайцы и пирруинцы поселились здесь радом с враннами в богатых кварталах, пока город не разросся на многие лиги, пересеченный каналами и соединенный подвесными мостами. Он рос как водный гиацинт, заполняя собой все выходы из болотистой местности. Он вознесся в своем жалком величии над заливом Ферракоса так же, как его старший и более крупный собрат Анзис Пелиппе — над Эметгинским заливом на центральном побережье Светлого Арда.

Все еще оглушенный лихорадкой, Тиамак обнаружил, что его лодку вынесло наконец из безлюдных болот в запруженную водную артерию Кванитупула. Сперва в зеленых водных просторах неподалеку показались лишь несколько других плоскодонок. Почти все лодки управлялись враннами, на многих из них были традиционные украшения из перьев, надетые в честь их первого визита в самое великолепное из всех болотных селений.

По мере продвижения к Кванитупулу в каналах становилось все более тесно. Суда, не только такие крошечные, как лодка Тиамака, но и корабли разного типа и размера — от украшенных искусной резьбой и навесами баркасов богатых купцов до огромных парусников, груженных зерном, и барж, груженных камнем, — скользили по воде. Величественные как киты суда заставляли более мелкие лодки разбегаться в стороны, иначе им грозил риск быть опрокинутыми.

Вид Кванитупула обычно доставлял Тиамаку удовольствие, хотя, в отличие от своих соплеменников, он повидал Анзис Пелиппе и другие портовые города Пирруина, в сравнении с которыми Кванитупул был лишь убогим подобием города. Но сейчас на него снова накатила лихорадка. Плеск воды и крики жителей этих мест казались далеким шумом, а водные пути, по которым он не раз путешествовал, казались ему совершенно незнакомыми.

Он не мог вспомнить название гостиницы, в которой ему было указано остановиться. В письме, доставка которого стоила жизни Чернильному Пятнышку, одному из отважных голубей Тиамака, отец Диниван велел ему… велел ему…

Ты совершенно необходим. Да, эту часть он помнил. Лихорадка не давала сосредоточиться. Отправляйся в Кванитупул, писал Диниван, остановись в таверне, о которой мы говорили, и жди моих дополнительных указаний. Что еще сообщал священник? От тебя, возможно, зависит больше, чем жизнь.

Но о какой таверне идет речь? Тиамака испугало яркое пятно, возникшее перед его затуманенным взором. Он вовремя поднял голову, чтобы избежать столкновения с большим судном, на носу которого были нарисованы два огромных глаза. Владелец судна прыгал на корме, потрясая кулаком в сторону Тиамака, когда тот проплывал мимо. Рот этого человека двигался, но в ушах Тиамака стоял какой-то гул, и он не слышал слов, пытаясь выгрести в сторону и не попасть в сильное кормовое течение. Какая же таверна?

«Чаша Пелиппы»! Это название вдруг осенило его, как будто гром ударил с ясного неба. Он не понял, что прокричал его вслух, но вокруг стоял такой шум, что его неосторожный поступок ничего не значил.

«Чаша Пелиппы» — таверна, упомянутая Диниваном в одном из писем.

Она принадлежала бывшей монахине ордена Св. Пелиппы. Тиамак не мог вспомнить ее имени, но помнил, что она все еще не прочь порассуждать на темы теологии и философии. Моргенс останавливался там, когда посещал Вранн, потому что ему нравилась владелица и ее свободомыслие.

По мере возвращения к нему этих воспоминаний Тиамак почувствовал некоторый подъем духа. Возможно, Диниван тоже будет в этой гостинице! Или, и того лучше, сам Моргенс остановился там, и тогда станет понятным, почему все послания Тиамака к нему в Хейхолт оставались без ответа. Как бы то ни было, с помощью этих имен носителей свитка в качестве гарантии он может рассчитывать на постель и на сочувствие в «Чаше Пелиппы»!

Все еще не оправившись от лихорадки, но уже воспрянув духом, Тиамак снова согнул свою ноющую спину над шестом. Его хрупкая лодчонка заскользила по грязным зеленым водам.

Странное присутствие в голове Саймона снова дало о себе знать. Чары женского голоса Не отпускали его, удерживая в своем нежном плену, окутывая колдовством, в котором не было ни единой щели или шва. Он был окружен непроницаемой мглой, как бывает перед самым погружением в сон, но мысли его были такими же будоражащими и живыми, как у человека, который лишь притворяется спящим, в то время как его враги строят козни против него на другом конце комнаты. Он не просыпался, но и не погружался в забытье. Он вслушивался в голос, который вызывал образы, исполненные красоты и ужаса.