Океанский патруль. Том 1. Аскольдовцы - Валентин Пикуль

– Встать! – произносит он спокойно.

Безмолвная цепочка людей, извиваясь по снегу, скрывается в лощине. Матросы спешат поскорее уйти от этого места, чтобы не слышать выстрела. Вчера командир сказал им, что каждый, кто отказывается идти, будет считаться дезертиром, а с дезертиром – расправа короткая…

– Пойдешь? – спрашивает Рябинин, и его рука тянется к карману.

Матрос открывает глаза. Он следит за рукой командира.

Пальцы на ней жесткие, скрюченные, и под ногтями – черная грязь. Седые пряди волос выбиваются из-под фуражки на воспаленный лоб.

– Пойду, – говорит он.

– Иди.

– Не могу…

Пальцы командира уже исчезли в кармане. Глаза горят сухим и тревожным блеском.

– Пойдешь?

– Пойду.

– Иди.

– Не могу…

Вот сейчас, сейчас… Сначала покажется рубленная в звездочку рукоять, потом медленно вытянется плоский тяжелый ствол. И острая мушка, наверное, как всегда, заденет за рваный карман, и командир злобно рванет пистолет, чтобы выстрелить наотмашь.

Матрос закрывает глаза, готовясь к смерти, но выстрела нет: в руке Рябинина вместо оружия лежит квадратная, обгрызенная по краям флотская галета.

– На! – говорит Рябинин. – Я как знал, целую неделю берег.

– Товарищ командир, это вы оставили для себя! Мы все одинаково дохнем с голоду…

– Слушай, – жутко улыбается Рябинин, – если я не застрелил тебя минуту назад, то застрелю сейчас… Ешь!..

– Спасибо, това… – и не досказал своей благодарности, жадно вцепившись зубами в черствую пшеничную галету.

– О-о-е-е! – протяжно донеслось издали.

Рябинин осмотрелся.

Ярко сверкали снежные вершины. Высоко в небе висел, пиликая песню, крохотный, с ноготок, альпийский жаворонок…

На высокой скале, запиравшей вход в лощину, капитан-лейтенант заметил фигурки матросов. Они размахивали руками и что-то кричали ему оттуда.

И вдруг из-за горного хребта ринулся ветер. Хлесткий и тяжелый, как удушье, он затопил всю низину, прогудел в ушах – и замер. Ветер нес с собой илистый запах соли, гниющих водорослей и свежей рыбы.

– О-о-е-е! – снова донеслось издали, и Рябинин невольно вздрогнул:

«Неужели море?!»

Прохор Николаевич выпрямился и, подхватив упавшего матроса, зашагал в ту сторону, откуда дул знакомый ветер. В это мгновение он забыл даже о страшной режущей боли в глазах, не отпускавшей его ни на минуту, и, спотыкаясь и плача от радости, почти с разбегу преодолел первые метры крутого склона горы.

Дыхание с хрипом вырывалось из его груди, из-под ног шумно осыпались гравий и комья рыхлого снега. Матрос и офицер подавали друг другу руки. Ругались, падали, снова вставали и ползли наверх.

И когда они перевалили через гребень скалы, в их больные, полуослепленные глаза успокаивающе полыхнуло ласковой синевой Баренцево море.

– Море!.. Море!..

Рябинин долго стоял молча, возвышаясь над горными вершинами и ущельями, потом разжал руку, и медный компас, дребезжа по камням, скатился по склону. Компас был теперь не нужен… Матросы, раскинув на земле парус, уже спали. Но у Рябинина еще хватило сил добрести до берега океана. Там, опустившись коленями на прибрежные камни, он нагнулся и зачерпнул рукой горсть воды. Вода быстро сбежала меж пальцев обратно в море. Тогда он зачерпнул ее двумя ладонями сразу и выпил всю большими глотками. Этим он исполнил древний поморский завет: «Когда долго стремишься к морю и дойдешь до него, выпей сначала горсть воды…»

Потом он снова поднялся на скалу, лег на парус и, привалившись спиной к Григорию Платову, быстро заснул.

Громадный матерый ошкуй проходил мимо, волоча по камням бахрому своих длинных грязных «штанов». Остановился возле людей, мотал головой на длинной шее. Что делать с ними? В другой бы раз и хватил кого-нибудь за ногу, а сейчас не хочется. Только что полярный хозяин закусил небольшим тюленем да рыбкой с приправой вкусной морской капусты. Попробовал медведь край парусины жевать, но скоро надоело, и он ушел куда-то – весь кудлатый, ленивый и совсем не белый…

На следующий день люди проснулись, ожидая чего-то нового, светлого, праздничного. Но снова прозвучала привычная строгая фраза:

– Идти, не останавливаться!

И они снова пошли, только не на запад, как раньше, а вдоль побережья – на юг, надеясь встретить на пути какое-нибудь становище…

От близости родной стихии люди повеселели. Проходя мимо бесчисленных птичьих базаров, матросы лазали по гнездам гагар и чаек, доставая себе яйца, которые тут же выпивали сырыми. Но это было тоже нелегкое дело. Гнезда, в несколько рядов прикрепленные к террасам скал, лепились подчас в самых недоступных местах. Завидев лезущего на скалы человека, птицы набрасывались целой стаей, били его крыльями, больно клевали голову, и часто матрос возвращался с пустыми руками, так и не добравшись до гнезд.

После полудня солнце скрылось в тучах, начался мелкий, нудный дождь. Он разъедал толстые ледниковые пласты, плотной пеленой окутывал море и обещал кончиться нескоро. Земля сделалась скользкой. Мокрая одежда вязко прилипала к телам.

Матросов знобило и трясло как в лихорадке. Лязгая зубами от стужи и тяжко кашляя, они выжимали заскорузлые от ночевок в грязи бушлаты, чтобы снова закрыть ими головы от надоедливой мороси. Потом с моря наполз туман, небо быстро потемнело, посыпался мокрый снег.

В этот день Рябинин чувствовал себя особенно скверно. С каждым шагом идти становилось труднее. Ноги по самые щиколотки погружались в жидкую слякоть и, достигнув слоя вечной мерзлоты, разъезжались, как на льду. Голова кружилась, разламываясь от тупой боли.

Это раздражало капитан-лейтенанта, и, чтобы прекратить бессмысленное ползание по скалам в тумане, он разрешил матросам остановиться на ночлег раньше обычного…

На берегу океана старшина Платов нашел салотопенную яму, оставшуюся еще с прошлого века от голландских браконьеров, и, накрыв парусом скопившиеся на дне остатки акульих и китовых костей, матросы легли как можно плотнее, согревая один другого своим дыханием…

Проснулся Рябинин оттого, что кто-то тряс его за плечи. Он чувствовал, что надо встать, но не мог. С большим трудом открыл слипающиеся глаза, увидел над собой машиниста Корепанова. Матрос пытался поднять командира, и по его лицу, подгоняя одна другую, текли крупные, тяжелые слезы.

– Пришли же ведь, пришли, – говорил он. – Товарищ капитан-лейтенант, вставайте!.. Смотрите!..

Прохор Николаевич приподнялся. Невдалеке от них, на самом берегу океана, стояли два остроконечных чума, и из одного вился к небу тихий рыжеватый дымок – жгли мох. Вчера, в тумане, сквозь дождь и мглу, они их не разглядели. Люди просыпались встревоженные, не веря в близость спасения. Выбираясь из пологой ямы, они уже не вставали с земли и на четвереньках ползли к синевшим вдали чумам.

Рябинин попробовал сделать несколько шагов, но колени у него сразу подкосились, он глухо закашлялся и ткнулся в жесткий олений ягель.

Какие-то неровные темные пятна разрастались в сознании до гигантских размеров, потом они сгладились, покрылись мягким голубоватым светом, и сразу стало тепло и уютно.

Он лежал, и ему уже ничего не хотелось…

А люди ползли, не оглядываясь, уверенные, что командир идет следом за ними, как всегда прямой и спокойный.

Один за другим они вваливались в узкий проход чума, вдыхая приторный запах тюленьего жира, сладкую горечь жилого дыма, и шептали:

– Мы оттуда, с восточного берега…

Высокий костлявый старик-ненец, окруженный ребятишками, недоверчиво качал головой:

– Сколько живу, а не помню, чтобы человек приходил оттуда…

Прошло какое-то время, и, точно опомнившись, матросы виновато оглядели друг друга:

– А где же командир?.. Где батя?..

И снова вылезли на холодный океанский ветер.

Прохора Николаевича они нашли возле каменистой насыпи, заросшей пучками бурого ягеля. Капитан-лейтенант лежал лицом вниз, сгорбившись, подогнув колени к самому подбородку, и его скрюченные пальцы впились в острую прибрежную гальку. На нем висели обрывки кителя, а из разбитых ботинок торчали посеревшие, как у мертвеца, ступни ног…

Когда ему сквозь твердо сжатые зубы влили в рот рыбьего жира, он открыл глаза, обвел людей невидящим мутным взглядом и вдруг сказал, спокойно и четко отделяя слова:

– Идите… и не останавливайтесь!..

Сказал и снова впал в беспамятство.

Капрал разучился стрелять

Все это случилось как-то сразу и началось с пустяка…

За вянрикки Юхани Вартилаа давно водился такой грех – вскрывать иногда солдатские письма. Сначала этим возмущались, потом привыкли. «Плевать, – говорили в землянках, – одним цензором больше или меньше, какое нам дело!..»

Но вот однажды солдат Олави получил из Петсамо от своей жены посылку. Принес ее в землянку денщик вянрикки – робкий, но в общем неплохой парень.

– Вот сволочь твой господин, – равнодушно сказал ему Олави, – посылку и ту, собака, проверил…