Покорившие судьбу - Валери Кинг

– Эдвард!.. – прошептала она.

Что это – явь, сон, призрачное видение?

– Джулия, милая. – Он с улыбкой приближался к ней.

– Это правда ты?.. Но как? Откуда? – Она все еще не верила, что Эдвард, живой и невредимый, идет к ней.

Лишь убедившись, что перед нею не сон и не видение, она шагнула навстречу и припала к его груди. Так они стояли очень долго; наконец он отпустил ее и обернулся к леди Тревонанс. Маркиза, не пряча слез, обхватила его руками за шею, потом передала его в отеческие объятия лорда Тревонанса.

Теперь маркизе не терпелось выслушать рассказ Эдварда о Ватерлоо – ибо сражение уже успели окрестить по названию местечка, где находился штаб Веллингтона, – и она придвинула к дивану черный лакированный с позолотой стул и усадила на него Эдварда, сама же, вместе с лордом Тревонансом, села напротив. Джулии был предложен второй стул, однако она почему-то не стала садиться, а отошла к окну, откуда ей хорошо было видно лицо Эдварда.

Странно, подумал Эдвард, но тотчас забыл об этом и приступил к рассказу.

Джулия и сама бы не взялась объяснить, почему вдруг ей захотелось быть от всех в стороне. До этого она много долгих часов ждала каких-нибудь вестей о нем, а когда оказалось, что его полк тотчас по окончании сражения был переброшен в Париж, и вовсе потеряла надежду выяснить в ближайшие дни его судьбу. Увы, поток убитых в столицу не прекращался, и майор Блэкторн вполне мог оказаться среди них.

Но вот он появился сам, и от неожиданности Джулия не могла разобраться в своих чувствах. В груди ее теснились самые противоречивые чувства. Пожалуй, главным из них была радость от того, что он выжил. По предварительным подсчетам, потери англичан в этом сражении составляли десять-пятнадцать тысяч человек, и тем не менее Эдвард сидел перед нею на стуле, целый и невредимый, не считая шишки на голове, о которой он как раз сейчас рассказывал маркизу.

– Тогда наконец мы начали теснить французов. Императорская гвардия не выдержала натиска – а дальше я уже ничего не помню. Мушкетная пуля царапнула мне затылок, и меня выбросило из седла. Рана сама по себе неопасная, но при падении я ударился головой обо что-то твердое – скорее всего о камень – и потерял сознание. После меня унесли с поля боя – и вот я здесь.

– Вы должны благодарить судьбу за это везение, – выдохнула леди Тревонанс. Рука ее была прижата к груди.

– И я благодарю ее от всего сердца, – серьезно сказал Эдвард.

– Однако, мой мальчик, мы хотим знать все, все подробности, – объявил маркиз. Он сидел на диване, немного наклонясь вперед, и его поза выражала величайшее внимание.

Кивнув, Эдвард стал смотреть прямо перед собой или скорее внутрь себя. Когда он заговорил, голос его звучал неспешно и строго.

– В общем наступлении мой полк участвовал только дважды. Первый раз нас бросили в поддержку бригады тяжелой кавалерии Понсонби, которая до этого слишком рьяно отбивала первую атаку французской пехоты. Несколько полков из бригады – в их числе и Первый пехотный, и Второй драгунский – в пылу преследования пересекли оборонительный рубеж противника, за что и были жестоко наказаны: тотчас французские уланы атаковали их со всех сторон и разбили в пух и прах. Тогда-то нас и послали к ним на выручку – и мы постарались на славу. Положение, конечно, было аховое – но мы ведь кавалерия легкая, маневренная. Вместе с Двенадцатым полком мы быстро и без всякого шума обошли их оборонительный рубеж и ударили с тыла, когда французы меньше всего этого ожидали. Остатки бригады Понсонби, которые еще можно было спасти, мы спасли… – Он вздохнул и надолго умолк. Джулия заметила, что в его покрасневших глазах блеснули слезы. После этого он перешел к рассказу о том, как его полк был брошен в подкрепление пехотной дивизии Пиктона, и о втором наступлении на противника, с участием Шестнадцатого легкого драгунского полка.

– …К этому времени уже начало темнеть. Императорская гвардия в последний раз предприняла попытку атаки – и развалилась. Веллингтон, размахивая шляпой в воздухе, проскакал перед нашими измученными полками, призывая преследовать врага до конца. Французы уже оставляли свои батареи, их пушки одна за другой умолкали.

– Когда дым наконец рассеялся, мы увидели то, что Веллингтон еще раньше разглядел в подзорную трубу: французы, бросая на ходу оружие, беспорядочно бежали с поля боя. Наконец-то прибыло многотысячное прусское войско, которого мы ждали весь день. Оказалось, что после дождя дорогу из Вавра безнадежно развезло, орудия утопали в грязи, и пруссаки просто не могли пробиться на Мон-Сен-Жан. Потом мы еще какое-то время добивали остатки французской кавалерии и императорской гвардии – которая, кстати, стойко держалась до последнего, прикрывая отход Бонапарта. Мы наносили удар за ударом, и в конце концов гвардейцы не выдержали.

А потом мы гнали их по вытоптанному полю… – Словно не веря, Эдвард помотал головой, и из его глаз выкатились слезы. – Теперь все кончено. После такого страшного разгрома Наполеон Бонапарт уже не сможет подняться.

На щеке маркиза тоже блеснула слезинка. Он смахнул ее и, привстав, крепко сжал плечо Блэкторна.

– Хорошо, сынок, – хрипловато сказал он.

Леди Тревонанс, у которой слезы лились из глаз куда обильнее, наклонилась вперед и снова обняла Эдварда. От рыданий маркизы у Джулии тоже защемило в груди, однако плакать она почему-то не могла. Она как бы не совсем верила, что все это происходило на самом деле.

Когда леди Тревонанс наконец отпустила Эдварда, ее муж, которого всегда интересовали подробности, задал новый вопрос:

– Простите мое любопытство, Блэкторн, но – где был Веллингтон во время сражения? Приходилось ли вам его видеть – ведь, если я правильно понял, большую часть времени вы сами находились далеко на левом фланге, позади пехотной дивизии Пиктона?

– Да, как и бригада Вивьена. Что до Веллингтона, то он, кажется, был везде. И, хотя наши позиции растянулись на целые две мили, все офицеры, с которыми я потом беседовал, говорили одно и то же: в самые ответственные минуты Веллингтон появлялся с ними рядом, подавая солдатам пример мужества и стойкости.

Маркиз кивнул и улыбнулся весьма довольной улыбкой.

– Я слышал, он никогда не носит мундира и даже в дни сражений надевает старенький серый плащ с одинарной пелериной и простую треуголку. Вам это не кажется странным?

– Пожалуй, – с улыбкой отвечал Эдвард. – Но зато остальные офицеры так любят щегольнуть изяществом мундира, что его просто невозможно ни с кем спутать. В нем вообще нет ничего показного, и даже речи его до крайности просты. Помню, в одну из самых напряженных минут, когда Бонапартовы пушки палили без перебою, он сказал: «Да, дымновато, господа! Но хорошо стреляет тот, кто стреляет последним».