Весь Эдгар Берроуз в одном томе - Эдгар Райс Берроуз

глаза похотливо впились в белую девушку. Боболо жадно облизывал толстые губы. Свирепый вождь испытывал жажду, но жажду особого свойства.

Церемония посвящения верховной жрицы в сан продолжалась. Руководил действом Имигег, не замолкавший ни на минуту. Время от времени он обращался то к какому-нибудь младшему жрецу, то к жрице, а затем снова к богу Леопарду. Каждый раз, когда зверь отвечал, всех воинов охватывал священный трепет, за исключением Старика и белой девушки, которые быстро сообразили, что публику попросту дурачат.

За разыгрываемым варварским спектаклем наблюдал ещё один зритель, примостившийся на краю балки. В первую минуту он тоже опешил, услышав говорящего леопарда, однако интуитивно заподозрил обман, хотя никогда не слыхал о чревовещателях.

Это был мушимо, рядом с которым, дрожа при виде такого скопища леопардов, примостился дух Ниамвеги.

— Мне страшно, — заныл он. — Нкима боится. Давай вернёмся в страну Тарзана. Там Тарзан король, а здесь его никто не знает, и он не лучше какого-нибудь гомангани.

— Опять ты заладил про каких-то Нкиму и Тарзана, — недовольно сказал мушимо. — Не понимаю, о ком это ты. Я мушимо, ты дух Ниамвеги. Сколько раз я должен повторять?

— Тарзан — это ты, а Нкима — это я, — убеждала обезьянка. — Ты же тармангани.

— Я дух далёкого предка Орандо, — возразил человек. — Разве не так сказал Орандо?

— Не знаю, — дух Ниамвеги устало вздохнул. — Я не понимаю языка гомангани. Знаю только то, что я — Нкима, и что Тарзан сильно изменился. С тех пор, как на него упало дерево, он стал совсем другим. А ещё я знаю, что мне страшно. Не хочу здесь оставаться.

— Сейчас, — пообещал мушимо, внимательно разглядывая толпу.

Тут он увидел белых, девушку и мужчину, и сразу понял, что их ожидает, но это не вызвало у него ни сострадания, ни чувства кровной близости. Он был духом предка Орандо, чернокожего воина, сына чернокожего вождя, поэтому участь чужаков-тармангани ни в коей мере его не трогала.

Вдруг цепкий взгляд мушимо зажёгся живейшим интересом. Под одной из устрашающих масок он приметил знакомые черты, но не удивился, так как с некоторых пор пристально изучал этого жреца. Мушимо чуть заметно улыбнулся.

— Идём, — шепнул он духу Ниамвеги и вылез на крышу храма.

Легкой кошачьей поступью мушимо уверенно побежал по коньку крыши, обезьянка помчалась за ним по пятам. Достигнув середины, он пружинисто перепрыгнул с покатой крыши на ближайшее дерево, и как только дух Ниамвеги оказался рядом, их тотчас поглотила кромешная тьма ночи.

Между тем на большом глиняном помосте храма жрецы разожгли костры, над которыми на примитивных треножниках развесили котлы, а младшие жрецы вынесли из дальнего помещения куски мяса, завернутые в банановые листья.

Жрицы стали закладывать мясо в котлы, жрецы тем временем принесли кувшины из выдолбленных тыкв, наполненные хмельным напитком, и пустили по кругу.

Утолив жажду, воины начали танцевать.

Нагнувшись вперёд и отставив локти, они задвигались в медленном темпе, высоко поднимая ноги. В руках они держали щиты и копья, что было не так-то просто из-за длинных кривых когтей из стали, насаженных на пальцы. Из-за нехватки места в переполненном зале воины топтались не сходя с места, останавливаясь лишь за тем, чтобы как следует приложиться к проносимому мимо кувшину.

Танец сопровождался ритмичным пением, вначале тихим, затем все более и более громким, по мере убыстрения танца, и вскоре зал представлял собой толпу беснующихся, завывающих дикарей.

На помосте, доведённый до исступления всеобщим гвалтом, а также запахом кипящего в котлах мяса, бесновался на цепи бог Леопард. Перед разъяренным хищником, словно одержимый, отплясывал верховный жрец, вдохновленный содержимым кувшина. Он то наседал на хищника, то отскакивал в сторону, уворачиваясь от когтей взбешенного зверя.

Еле живая от страха и кошмарных предчувствий, Кали-бвана затаилась в дальнем конце помоста. Её рассудок мутился от окружающего ада. Она видела, как принесли мясо, но не догадывалась о его происхождении до того момента, когда из банановых листьев выпала человеческая рука. Жуткий смысл увиденного парализовал девушку.

Белый пленник, бросавший на девушку частые взгляды, попытался с ней заговорить, но конвоир с размаху ударил его по губам, заставляя молчать.

По мере того, как выпивка и танцы оказывали все более дурманящее воздействие на дикарей, возрастал и страх белого за безопасность девушки. Пленник знал, что хмель и религиозный экстаз скоро лишат дикарей остатков их слабого разума, и он боялся даже подумать, что вскоре они способны будут учинить, коли уже сейчас вышли из-под контроля своих вождей. А то, что и вожди, и жрецы опьянели не меньше своих подданных встревожило Старика ещё больше.

Боболо так же не спускал глаз с белой девушки. В его пьяном мозгу рождались коварные замыслы. Он понимал, в какой она опасности, и хотел сберечь её для себя. Боболо неясно представлял себе, как осуществить задуманное, но идея всецело завладела им. Вскоре его глаза случайно приметили Старика, и Боболо напряг свой слабый умишко.

Белый хочет спасти женщину. Боболо знал и помнил это. А раз белый хочет спасти её, то станет защищать её.

Пойдём дальше. Белый стремится к побегу.

Что ещё? Пленник считает Боболо своим другом.

Такие вот мысли неуклюже ворочались в его затуманенном мозгу.

Что ж, пока все складывается удачно. Белый поможет ему похитить верховную жрицу, но не раньше, чем буквально все упьются до такого состояния, что не смогут помешать Боболо осуществить его план или вспомнить что-либо впоследствии. Нужно выждать подходящий момент, незаметно вывести девушку из зала и спрятать её где-нибудь в храме.

Среди пьяных, возбуждённых воинов уже стали свободно расхаживать черные жрицы. Ещё немного, и разгул достигнет апогея. Тогда уже никто не сможет спасти девушку, даже сам верховный жрец, который успел нализаться в стельку, как и все присутствующие.

Боболо подошёл к Старику.