Легенды II (антология) - Роберт Силверберг

Этому проекту он посвятил еще несколько дней — а затем, еще не закончив песнь о Меликанде, вдруг начал совсем другой рассказ, о великом собрании у водопада Стэнгард на реке Глейг, где первым понтифексом Маджипура был дыбран Дворн. В этот миг Фурвен понял, что пишет не просто историю Стиамота, а ни больше ни меньше как эпос, охватывающий всю историю планеты Маджипур.

Эта мысль испугала его. Ему не верилось, что он пригоден для такого труда. Слишком грандиозно для человека, сознающего свою ограниченность. Ему смутно виделись очертания поэмы — от первых людских поселений до настоящего времени, — и величавость этого сооружения потрясала его. Не одна, пусть великолепная, арка, а целый ряд плавных взлетов и стремительных падений, повесть о переменах и преображениях, о постоянном слиянии противоположностей. Первых поселенцев-идеалистов вызволяет из хаоса анархии Дворн Законодатель, первый понтифекс. При лорде Меликанде начинается их центробежное расселение по всему миру, они строят большие города на Замковой горе, осваивают континенты Зимроэль и Сувраэль, вступают в неизбежный трагический конфликт с меняющими форму аборигенами, ведут с ними ужасную, хотя и необходимую войну под началом лорда Стиамота — миротворца, поневоле ставшего воином, — побеждают врага, изгоняют его, и с тех пор их многомиллиардное сообщество живет мирно в самом прекрасном из всех миров.

Вселенная еще не знала истории столь блистательной — но ему ли, Айтину Фурвену, человеку мелкому и отнюдь не совершенному, дерзать изложить ее? Он не питал иллюзий относительно себя самого и видел в себе субъекта ленивого, беспутного, слабого, избегающего всякой ответственности, всю жизнь выбиравшего путь наименьшего сопротивления. С какой стати именно он, наделенный разве что некоторой долей ума и техническим мастерством, возымел надежду вместить такую глыбу в рамки одной поэмы? Он берет на себя непосильное дело. Никогда ему с этим не совладать. Он сомневался, что хоть кто-то из смертных мог бы это осилить — а уж Айтин Фурвен и подавно.

Однако поэму он писал по-прежнему. Или это она писала его? Так или иначе, она обретала жизнь ежедневно, строка за строкой. Как ни назвать это — божественным вдохновением или излиянием того, что он без собственного ведома держал в себе столько лет, — он уже полностью завершил одну песнь и набросал вчерне еще две. При этом он не мог не сознавать, что творит нечто великое. Он перечитывал поэму снова и снова и качал головой, изумляясь силе собственного труда, мощной музыке стиха, захватывающей фабуле. Он терялся и чувствовал собственное ничтожество перед этим великолепием. Не зная, каким образом ему удалось это сделать, он дрожал от страха при мысли, что чудодейственный источник вдохновения может иссякнуть с той же внезапностью еще до завершения его великого труда.

Рукопись, хотя и незаконченная, приобрела для него великую ценность. В ней он видел теперь свою заявку на бессмертие. Его беспокоило, что она существует в единственном экземпляре, да и тот хранится в комнате, которая запирается только снаружи. Мало ли что может с ней случиться? Чернильница опрокинется и зальет листы, или ее украдет кто-то из разбойников, позавидовав предпочтению, которое оказывает Фурвену Касинибон, или неграмотный слуга попросту пустит ее на растопку. Боясь всего этого, Фурвен переписал поэму в нескольких экземплярах и тщательно припрятал каждый у себя в комнатах. Первоначальную рукопись он убирал на ночь в нижний ящик платяного шкафа, а потом завел привычку укладывать звездообразно три своих пера поверх исписанных листов — чтобы видеть, рылся кто-нибудь в ящике без него или нет.

Три дня спустя он заметил, что перья лежат немного не так. Он расположил их заново, тщательно выровняв среднее по отношению к двум другим. К вечеру этот угол опять слегка сбился, как будто кто-то понял его уловку и поправил перья, но не настолько точно, как это сделал Фурвен. Ночью он уложил свои метки по-новому, а днем увидел, что их опять потревожили. То же самое повторилось и в последующие два дня.

«Это сам Касинибон, — решил Фурвен, — больше некому. Никто из его разбойников и тем более слуг не стал бы так возиться с этими перьями. Он прокрадывается сюда, когда меня нет, и потихоньку читает мою поэму».

В бешенстве он отыскал Касинибона и обвинил его в нарушении неприкосновенности своего жилища.

Касинибон, к его удивлению, даже не пытался оправдываться.

— А, так вы знаете? Это правда. Я не смог устоять. — Его глаза блестели, выдавая волнение. — Это чудесно, Фурвен. Великолепно. Не могу вам передать, как я тронут. Эта сцена между Стиамотом и жрицей метаморфов, когда она со слезами молит его за свой народ и он тоже плачет...

— Вы не имели права рыться в моем шкафу, — ледяным тоном отрезал Фурвен.

— Почему это? Я здесь хозяин и делаю что хочу. Вы сказали, что не желаете обсуждать неоконченную вещь, и я пошел вам навстречу, разве нет? Разве я хоть словом обмолвился? Уже много дней, чуть ли не с самого начала, я читаю то, что вы написали, слежу за тем, как вы продвигаетесь — по сути, я сам участвую в создании великой поэмы и проливаю слезы над ее красотой, а между тем ни словечка...

— И вы лазили ко мне все это время? — процедил Фурвен, вне себя от ярости.

— Каждый день. Задолго до того, как вы придумали эту штуку с перьями. Поймите, Фурвен: человек, живущий на моих хлебах, создает под моим кровом бессмертный шедевр — неужели же я откажу себе в удовольствии наблюдать, как растет и ширится этот труд?

— Я сожгу ее, лишь бы избавиться от вашего соглядатайства.

— Не говорите чепухи и пишите дальше. Я к ней больше не прикоснусь, только не останавливайтесь. Это было бы преступлением против поэзии. Заканчивайте сцену с Мели-кандом, продолжайте историю Дворна. Да вы все равно не сможете бросить, — злорадно засмеялся Касинибон. — Эта поэма околдовала вас. Вы одержимы ею.

— Почем вы знаете? — прорычал Фурвен.

— Я не так глуп, как вам кажется.

Потом Касинибон, однако, смягчился, попросил прощения и снова пообещал обуздать свое любопытство. Казалось, он искренне раскаивался и даже боялся, что, нарушив таким образом уединение Фурвена, может помешать завершению поэмы. Он будет вечно винить себя, сказал атаман, если Фурвен воспользуется этим предлогом и бросит свой труд, но и Фурвену этого не простит.

— Вы ее допишете, — еще раз, с силой, повторил он. — Деваться вам некуда. Вы просто не сможете остановиться.

Гнев Фурвена начинал угасать перед столь проницательной оценкой его характера. Касинибон, несомненно, раскусил врожденную лень Фурвена, его всегдашнее нежелание браться за что-либо, требующее хоть малых усилий — но отгадал также, что поэма крепко зажала ленивца в клещи и заставляет каждый день усаживаться за стол, хочет он того или нет. Этот приказ шел изнутри, из какого-то неизвестного Фурвену места, но страстное желание Касинибона увидеть поэму законченной, безусловно, подкрепляло его. Фурвен не мог противиться воле атамана, которой его собственная, движущая им воля пользовалась как кнутом, и знал, что писать в самом деле не бросит.